Фронт[РИСУНКИ К. ШВЕЦА]
Шрифт:
Надя недовольно сказала: — Вовсе покалечишь ты мне работника, Ольга.
Тимка счастливо улыбнулся:
— Ничего, стерплю.
Горшков, отвернувшись от света, сосредоточенно наматывал на указательный палец кусок попавшейся под Руку медной проволоки и сильно дымил цигаркой.
Надя подняла глаза на лампочку, сняла с плеч свою синюю косынку и помахала ею в воздухе.
— Хоть топор вешай. Как в таком дыму спать будете? А ну, идите все на волю, я здесь проветрю… Оставь, Костя, эту проволоку… — Выпроводив из конторки Ольгу
Все гуськом прошли через темный бокс. На дворе по-прежнему шел снег. Но теперь он был тяжелый и липкий. Ветер дул мягко, порывами. Вышла из конторки и Надя, в полушубке и шапке. Взяла Горшкова за руку:
— Пойдем, проводишь.
Тимка крутнул носом, набрал полную грудь воздуха.
— Растает к утру, поди. Чем в меня кидать станешь, Ольгушка?
— Поленом, — отозвалась сердито повариха.
За воротами было пустынно и темно, только невдалеке сквозь пелену падающего снега светились окна жилого барака да, мигая, раскачивался фонарь у проходной будки комбината. Там на столбе висел репродуктор, женский голос пел под баян:
И умолк мой ямщик, а дорога Предо мной далека, далека…
Тимка с Ольгой притихли, перестали кидаться снежками и шли впереди, как на деревенской гулянке, обняв друг дружку за плечи.
Надя сжала руку Горшкова:
— Мне Ольга все рассказала: и про прицепы и про моторы, что ты на свалке добыл. Ей теперь дрова и продукты в столовую к сроку привозят. А случалось, говорит, люди без обеда оставались, когда порожняк под погрузку ставили.
Они подошли к бараку. Ольга и Тимка ждали их на крыльце. Стали прощаться.
Горшков, ничего не сказав, торопливо сунул в руку Наде деньги и сам зажал ее пальцы; он не видел, какие были у Нади глаза.
Возвращаясь в гараж, Тимка то насвистывал что-то веселое, то, щелкая языком, ловил ртом снежинки. Горшков шел, опустив голову. Неожиданно он спросил:
— Ваш совхоз от Петропавловска далеко?
— Да нет. На тракту же он. Мы на базар туда ездим, за час добираемся.
Горшков торопливо полез в карман: — Я попрошу вас, Тимоша, когда поедете… Вот деньги. Там на Барнаульской улице есть детдом… Тимка повернул голову:
— Это с зелеными-то ставнями? Горшков остановился:
— Вы знаете его?
— Я-то?.. — Тимка замялся. — Ты спроси у хозяйки. Она туда заходила, пимы детские, да рукавички, да еще кой-чего носила. А я при машине оставался…
Он не договорил: Горшков уже бежал назад к бараку.
Ольга стаскивала через голову платье, когда внезапно распахнулась дверь. Девушка взвизгнула, прыгнула в постель и натянула одеяло до подбородка. Надя, в расстегнутой кофте, босая, стояла на половике посреди комнаты. Она не пошевелилась, только ее пальцы, переплетавшие косу, замерли.
Горшков подошел к ней, медленно стянул с головы шапку:
— Вы были у моей дочки в Петропавловске… Вы сделали для меня… — голос его прервался.
Надя попятилась, запахнула кофточку.
— Притвори
Горшков быстро нагнулся и дрожащими губами прижался к ее руке.
— Ты что… что… — пробормотала Надя. Она выдернула руку и как-то удивленно посмотрела на нее, загрубевшую от руля и бензина.
Горшков стоял, комкая в руках шапку. За его спиной поднялась, кутаясь в одеяло, Ольга и тихо затворила дверь.
— Она здорова, и всё у неё есть, — уже обычным голосом сказала Надя. — Ну, иди. Отдыхай.
V Горшков медленно вышел. Надя осталась стоять, машинально перебирая косу. Ольга удивленно спросила:
— Чего парня мучаешь, Надежда? Цены ты ему не знаешь.
— Поздно уже. Давай спать, — сказала Надя.
В темной конторке Горшков ощупью нашел свой топчан, он был свободен. Сережа и Тимка устроились на втором. Утомленные работой и дорогой, они спали крепко.
Горшков снял ватник, разулся и лег на топчан поверх одеяла. Он тоже устал сегодня: заканчивал сборку двигателя к последнему, четвертому, грузовику, с семи утра, не отходя, притирал клапаны. Двенадцать клапанов — шесть часов, шесть коротких перекуров после каждой притертой пары — так учил когда-то дядя Вася, шофер усатого комиссара Николаева.
Мысли стали путаться: лицо дочки сливалось с лицом Нади. Он ничего не успел спросить, как все это было… В конторке царила странная тишина, чего-то привычного не хватало, и это мешало уснуть. Горшков приподнялся на локте, понял: остановились ходики. Он встал, одной рукой повернул выключатель, а другой машинально прикрыл глаза. Конторка осветилась мягким, спокойным светом: лампочка была завешена синей Надиной косынкой, натянутой на медную проволоку.
Горшков потрогал косынку — она была теплая от лампочки; потом лег, забыв завести ходики.
19
Утром Примак увидел в гараже чужую машину. Укрытая брезентом, она стояла возле забора рядом с еще не отремонтированным последним грузовиком. Пока Сережа выгонял из бокса эмку, лейтенант поднял брезент.
— Хороша! И резина почти новая. Кто такие?
— Знакомые" дяди-Костины, — объяснил Сережа. — Вчера приехали. Шофер Надежда Степановна и грузчик.
— И грузчик?.. — Примак щелкнул пальцами, потеребил усы. — И надолго сюда?
— Да застрянут на день. Им тут с завода надо получить груз, а он еще не готоз. Парниковые рамы для совхоза, что ли.
— Не готов? Так… — Лейтенант зажмурил один глаз, соображая что-то. — А ну, пока отставим ехать.
В конторке топилась печь. Стол был выдвинут на середину и накрыт чистыми газетами. Мужчины, устроившись на топчанах, пили чай. Надя с полотенцем через плечо сидела на единственном табурете. Широко расставленными пальцами правой руки она держала блюдце. Лицо ее раскраснелось.