Фронтмен
Шрифт:
Бухгалтерша недоумевая пожала плечами, но убедившись, что складирование миллионов завершено, проводила меня до лифта. Я спустился на нижний этаж и без досмотра вынырнул через стеклянную вертушку наружу. Улыбнувшись видеокамере на фасаде, я поймал такси и тронулся в самое что ни на есть экстремальное путешествие, превратившееся в погоню ровно через пятнадцать минут, когда в офис Гараева явился настоящий Каспер, и служба безопасности доложила о происшествии боссу…
* * *
В это полуденное время Гараев находился на конюшне московского ипподрома и осматривал своего скакуна по кличке Бальбоа. Выслушав экспертов, он высоко оценил шансы
Получив информацию о хищении средь бела дня прямо из офиса четырех с половиной миллионов евро, Гараев не стал паниковать. Во-первых, потому, что уже знал, кто его обчистил, а во-вторых, ничуть не сомневаясь в моей быстрой поимке. В его случае дело касалось только азарта. Вадим Гараев просто посчитал, что в этот день он сделал ставки сразу в двух заездах. Все козыри были в его руках. Но жизнь ведь такая штука — когда у тебя на руках все карты, она начинает играть в шахматы. А я был из тех людей, которые играли в шахматы даже там, где все играли в карты. Без преувеличения. Моим первым и лучшим казиношным шоу по праву считался популярный розыгрыш «Шахматы», финальная песенка которого, сварганенная на скорую руку под трек Андрея Миронова "Белеет мой парус…" из "Двенадцати стульев", как нельзя лучше подходила к текущему моменту этой искрометной истории:
К мечте стремятся ладьи и туры,Король ведь тоже мнит себя фигурой…Спокойнее дыши и лучше не спеши,Не надо думать, что у пешки нет души!Кругом погони, слоны и кони,Но если пешка эта чести не уронит,То скажут все друзья, что пешкой быть нельзяТой пешке, что похожа на ферзя…Сегодня остался ты пешкой,А завтра ты станешь ферзем,Но главное — быть тебе крепким орешком,Штурваля своим кораблем!..* * *
Для бывшего морпеха-черноморца двухметрового Владимира Ильича, с фамилией, созвучной отчеству вождя мирового пролетариата, понятие «братство» не утратило бы свой первозданный смысл, даже если бы все филологи и лингвисты одновременно стали твердить об архаичности данного термина. Ильич, не раздумывая, бросался на выручку любому, кто звал его на помощь и видел в нем своего друга, но вставал на дыбы, если речь шла о чувстве собственного достоинства. Защищая это чувство, он иногда терял контроль и переходил запретную черту.
Только на собственную интерпретацию непреложных в его жизни категорий «честь» и «достоинство» он
Матросом он прослыл еще более беспокойным, продолжая отстаивать права своих бывших подопечных, да и не только их, наперекор общепринятым принципам флотской годковщины. Однажды годки и старшины сговорились наказать «темной» одного не в меру ретивого грузина — идеолога неподчинения старшим и заступника «духов» из новоиспеченного пополнения. Грузин был не совсем настоящий, эдакий микс мегрела и чеченки. Он хоть и был своенравным кавказцем с присущим детям гор гонором, все же не на шутку испугался и обратился за помощью к человеку с обостренным чувством вселенской справедливости — к Ильичу. Ильич внимательно выслушал челобитную, возмутился предстоящей неравной схватке, больше похожей на избиение младенца, но согласился помочь малознакомому новобранцу с одним условием — если во время разборки ненароком кого зашибет, грузин возьмет вину на себя. Тот не стал возражать.
Итогом явились неожиданный визит Ильича в каптерку, госпитализация трех годков и одного старшины. При этом Валико Габелия отправился, как договаривались, в дисбат на год, а к Владимиру Ильичу приклеился новый псевдоним — Валико. Причиной тому послужило скорее всего не то, что в каптерке Ильич исполнил роль ненастоящего грузина Валико, а тот очевидный факт, что в принципе он действительно мог завалить любого, кто встал бы на его пути, который Владимир Ильич без колебаний считал дорогой справедливости. Всю дальнейшую жизнь эта дорога новоиспеченного Валико будет сопряжена с тропою войны. Такова судьба прирожденных воинов и мечущихся робингудов.
В скромном звании матроса он «дембельнулся» из флота, сколотив на гражданке из своих бывших подчиненных, чью честь и достоинство он так яростно отстаивал, нечто вроде группы быстрого реагирования. Зона ответственности «бригады» простиралась в быстро обрастающей курортной инфраструктурой севастопольской бухте Омега.
Наступили смутные времена безвластия. В начале и середине девяностых новые суверенные государства, коим стала и Украина, еще не сколотили способных противостоять организованной преступности специальных служб. Нишу третейских судей, решающих все споры и конфликты, заняли братки. Охочего до справедливости Валико не надо было приглашать на трон. Ему он был не нужен, ведь у него были друзья. Он готов был на равных обсуждать с ними все проблемы подконтрольной территории.
Поначалу все пошло как по маслу. Денег хватало — Валико даже вернулся в большой спорт, поехал в Москву и завоевал там титул чемпиона по боям без правил, не покинув татами «восьмиугольника» даже после перелома правой руки. Этим волевым поступком он снискал уважение болельщиков. Но вот друзья… Долгое отсутствие вожака привело их сперва к разногласиям, потом к дележке доходов от рэкета, далее — к первому трупу, следом — к чувству вины перед Валико и, как следствие, к предательству лидера…
Валико шел по жизни с чувством собственного достоинства и романтической верой в "бескорыстное братство". Когда он вернулся из Москвы с поясом чемпиона, он удивился, что его никто не встречает. Он не верил, что такое возможно, но это случилось. Крымские папы — севастопольский Женя Поданев и симферопольские братья Башмаки — тогда еще живые и не рассорившиеся окончательно, пришли насчет независимого, а значит неадекватного, Валико к обоюдному консенсусу.