Фрунзе
Шрифт:
Решимость рабочих все росла. Не обращая внимания на угрозы полицейских, они приближались к тюрьме.
Кровавое столкновение казалось неизбежным. Караул взял винтовки на руку, щелкнули затворы…
— Предупреждаю последний раз! — прокричал офицер.
В этот момент рабочим передали призыв Фрунзе:
— Не подходите к тюремным стенам! Избегайте напрасных жертв.
Призыв Арсения предотвратил кровавое столкновение. Однако возбуждение среди рабочих не улеглось.
Губернатор телеграфировал
«Шуе — форменный бунт. Дал распоряжение военному начальству послать не менее роты, эскадрон драгун и сотню казаков».
На следующий день, 25 марта, под конвоем из двух рот пехоты и казачьей сотни Фрунзе повели на вокзал.
Тысячная толпа немедленно двинулась по улицам к станции железной дороги. С трудом сдерживая напор людей, пытавшихся через конвой пробиться к Фрунзе, полицейские хрипло кричали:
— Осади назад!
Казаки угрожающе помахивали нагайками.
В ответ раздавались возгласы:
— Кровопийцы!
— Обмойте свои окровавленные руки!
— Отдайте нам Арсения!
Подошли к вокзалу. Солдаты окружили станцию плотной стеной штыков. Многие рабочие все же проникли через станционный сад, поближе к вагону с решеткой. Остальные выстроились вдоль железнодорожного пути.
Паровоз загудел. Поезд тронулся. Из тысячи грудей вырвалось последнее приветствие:
— Прощай, товарищ Арсений!
Фрунзе привезли во Владимирскую тюрьму.
Вскоре он был вызван на допрос к прокурору.
Стараясь казаться равнодушным, прокурор задавал обычные формальные вопросы: имя, звание, вероисповедание.
Фрунзе назвал себя Борисом Константиновичем Тачапским — документом на это имя снабдил его товарищ по гимназии.
Прокурор пытливо посмотрел на Фрунзе:
— Это ваше настоящее имя?
Михаил Васильевич ответил утвердительно. Прокурор продолжал свою игру в безразличие, исподтишка наблюдая за подследственным. Он не спешил, медленно цедил фразы, перелистывая лежавшее перед ним «дело». Шелестела бумага, и в этом шелесте было что-то усыпляющее. Наконец, прокурор прервал молчание:
— Господин Тачапский, так, кажется?
— Не кажется, а действительно так.
— Вы обвиняетесь в том, — строго объявил прокурор, — что состоите в Российской социал-демократической рабочей партии, которая поставила целью ниспровергнуть существующий в России строй путем вооруженного восстания.
Выжидающе посмотрел на Фрунзе и спросил вкрадчиво:
— Верно ли это?
Чуть заметная усмешка тронула уголки губ Фрунзе. Прокурор нетерпеливо накручивал на палец шнурок от пенсне. Наконец, Фрунзе ответил:
— Верно. И если хотите, я вам еще добавлю.
— Да, да…
— Наша цель — борьба за социализм.
Прокурор откинулся на спинку
— Большевик?
— Большевик.
Переводя взгляд от бумаг на Фрунзе, прокурор стал быстро задавать вопросы:
— При аресте вы оказали вооруженное сопротивление?
— Оказал. К сожалению, обстоятельства не позволили дать хороший отпор.
— Какие обстоятельства?
— Это не важно…
— Вы возглавляли Шуйскую и Ивановскую боевые дружины?
— Да.
Самое главное — получить подтверждение для обвинения, по которому можно применить статью о смертной казни. И, словно мимоходом, прокурор спросил:
— А вы не стреляли в урядника Перлова?
— Нет.
— Скажите, кто ваши товарищи по работе?
Фрунзе в упор посмотрел на чиновника, и тот понял, что вопрос достаточно глупый: допрашиваемый не принадлежал к тем, которые в стремлении спастись топят других. Записав отрицательный ответ, он продолжал:
— А в нападении на типографию Лимонова участвовали?
— Нет.
Прокурор разгладил подшитую к делу прокламацию.
— Вот эта листовка была взята у вас при обыске, и она напечатана шрифтом из типографии Лимонова, как вы это объясните?
— Очень просто: лимоновский шрифт ничем не примечателен — такого шрифта на рынке сколько угодно.
— Вы участвовали в ивановской майской стачке?
— Да.
— А на Талке 21 октября?
— Был.
— А какова была ваша роль в этой стачке?
— Очень скромная — научиться у рабочих, как вести классовую борьбу с капиталистами.
— Ну и что же? Научились чему-нибудь?
— Иваново-вознесенская стачка, длившаяся три месяца, показала мне силу рабочего класса, размер этой силы, о которой вы не имеете никакого представления. Я убедился, что эту силу нельзя заставить терпеть гнет при помощи штыков и винтовок.
Михаил Васильевич не отрицал того, что полиции было уже известно от провокаторов. Он не хотел усложнять следствие и привлекать к делу новых лиц. Всю тяжесть вины он брал на себя.
Пока шло следствие, Фрунзе спешил использовать свой вынужденный досуг. С первых же дней заключения он начал читать, учиться.
Шуйские пролетарии еще раз сделали попытку освободить Фрунзе. Но какой-то провокатор предупредил об этом охранку.
Владимирский губернатор срочно уведомил начальника тюрьмы: «Шуйская боевая дружина, по постановлению революционного комитета и союза фабричных рабочих из Иваново-Вознесенска, Кохмы и Шуи, собирается к определенному времени прибыть в г. Владимир и нападением на исправительное арестное отделение освободить Арсения».
Томительно тянулись дни тюремного заключения. Следствие подвигалось медленно. Прокурор не хотел выпускать из рук свою жертву.