Функция: вы
Шрифт:
– У каждого своя оптимизирующая функция, – молвил курьер, разматывая скотч.
– Чушь! Вам просто плевать!
Стюардесса посмотрела на нас сквозь перьевую маску, расписанную золотом, и сообщила:
– Расчетное время прибытия – восемь минут.
Фиц нетвердо подошел к сестре, поймал ее за руку. Элиза отдернулась, размазывая слезы по лицу. Скользкий средиземноморский шелк ее блузки разъехался по ключицам, оголяя узкокостную, смуглую, совсем не двадцатипятилетнюю мальчишескость.
– Что за… – вдруг прохрипела Ольга.
По-прежнему
– Ариадна!
Мимо напрягшегося Викторова плеча, мимо окаменелой Ольгиной спины я шагнул к ней навстречу – и замер. Ее тело подергивалось золотой рябью. Ее голову окружал венец скудных отражений реальности. Ее рука сжимала пистолет. Хотел бы я сказать, что в последнем не было ничего необычного.
– Лабиринт не выдает артемисы без крайней необходимости, – выдавила Ольга. – Как? Почему он у нее?
– Артемисы защищают лабиринт, Минотавра и Дедала, – откликнулся Виктор. – Чтобы использовать их, нужно хотеть того же. По крайней мере еще в полночь атрибуты работали так.
Конечно, Ольга задала другой вопрос, но Виктор был прагматиком и слышал только то, что слышал.
Ариадна приблизилась. Пораженный, я до сих пор смотрел на нее сквозь уджат, в мыслях почти безмолвную, объятую холодом, и пустотой, и завивающей волосы влажностью; наконец поглядел на босые ступни в черных колготках. Глаз не видел, но уджат знал: они были мокрыми. Мой легкий озноб, как после душа, оказался настоящим.
Она протянула мне артемис. Я машинально принял его и почти выронил, не готовый к весу настоящего оружия. А Ариадна молвила:
– Девушка из галереи.
– Что? – растерялся я.
– Девушка, – спокойно повторила она. – Которую ты закрыл от саннстрана. Она была здесь. Полагаю, в обществе энтропа.
– Смотрительница? Но… как? Зачем?
Ариадна смерила меня долгим, ничего не выражающим взглядом.
– Она не работала там, Михаэль.
Ольга накрыла нас в шаг – гневной, звенящей цепями тенью.
– Что за девушка? Какая галерея?!
Я открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Мне не позволили рассыпавшиеся по белому паркету волосы. Волосы-волосы-волосы. Окаймленные серебром глаза.
– Обержина… – наконец выдавил я. – Ян Обержин. Мы были там, когда он умер. Мы…
Ольга застыла, пораженная узнаванием. В мире, где не бывало совпадений, эти секунды значили все.
– Входная дверь была открыта, – продолжила Ариадна и поглядела на Мару. – Минотавр мертв?
– Нет. Но без прогнозов.
– В смысле – открыта? – пробормотала Ольга.
– Ждем скорую. Похоже, у нас дрезденская чума.
– Что значит открыта?!
Ариадна посмотрела на Ольгу, как и все мы, снизу вверх, только взгляд ее мало отличался от того, с каким Дедал упаковывал сувениры.
– Это значит, что кто-то не закрыл ее, когда вошел. Или, с очевидной целью, открыл
От того, как она это сказала, – будто это ничего не значило; будто из нашего потрясенного молчания не проступало то, чего она не сказала, – я понял, что совершенно не готов к правде.
– Что с атрибутом? – спросила Ариадна.
– Атрибутом? – помедлив, уточнил Мару.
– Минотавр успел вернуть его в хранилище?
Он промолчал, и я просяще обернулся. Я знал: если Мару не сохранит спокойствия, никто не сможет.
Он глядел на Ариадну, нахмурившись. Но, может, то была игра света и тени, преломлений системы – потому как самообладание его, монументально-космическое, расходилось гладкими кольцами Сатурна. И все же, на секунду, в их толще отозвалось. Вспыхнуло, чтобы тут же раствориться. Но я успел, я увидел – и вздрогнул.
Потому что зазвонил априкот.
Ольга дернулась. Мару выдохнул. Ариадна сказала:
– Конечно не успел. Он ничего не делает вовремя.
Мару ушел за стеллажи и только там, у самой двери, взял трубку. Я слышал, как он объяснялся со скорой, мягко, но собранно, называя привычные нам вещи не своими именами. Но все же… оно было там. Я видел, как оно осело на дно его благоразумия.
Мару не хотел думать о том, о чем подумал. Не из-за уджата или потому, что ему было что скрывать. Причина заключалась в самой мысли. Ведь Ариадна спросила: что с атрибутом?
И он подумал: искра?
Если речь шла о ней, Мару не знал, что теперь делать.
Вода была горячей, неуловимо сладкой от антибиотика. В детстве я совсем не замечал его. А сейчас, стоя под гудящим от напора душем, бездумно продавливая пальцем шов между запотевшими дверцами, вдруг поймал себя на мысли о целых поколениях, у которых проточная вода была совершенно безвкусной.
Завернув скрипучие краны, я раскрыл створки и потянулся за полотенцем. От смутного чувства вины опускались руки – то есть буквально; еще минуту я стоял, глядя в никуда, пока кончик полотенца наливался водой со дна кабины. Я прокручивал в голове галерею, слово за словом, кадр за кадром. Неужели молодая женщина знала, кто мы? Знала, что на самом деле было у Ариадны в контейнере? Но, даже если так, разве она могла предугадать, чем все закончится? Что у Обержина случится инфаркт, саннстран влетит в витрину, мы вернемся, отдадим Минотавру атрибут и…
Нет. Не могла.
Энтроп мог.
У них это называлось «решить матрицу вероятностей».
Из комнаты послышались шаги. Я догадался, что вернулась Ариадна, принимавшая душ где-то еще. Кое-как вытеревшись, я натянул заранее подготовленную одежду и, не чувствуя себя согретым – с головы текло за шиворот, – вышел в комнату.
Там я увидел ее спину.
Не то чтобы на Ариадне совсем не было полотенца. Оно, конечно, было, широкими бордовыми складками обхватывало поясницу – и ниже, до пола. Но вот выше… Выше она была полностью белая.