Футбол
Шрифт:
Вот подают еду и разливают вино. Разумеется, еда идеально приготовлена; вино просто отличное. «Братишка, а где остальное?» – спрашивает у меня кто-то. Девять десятых стола смеется; весь ресторан пялится на нас. Мальчишка из муниципального района внутри меня находит шутку забавной, но новоиспеченный сноб во мне – в ярости. «Да, скажи, чтоб несли остальное, кореш!» Это более вялая вариация на ту же тему, но и ее наш стол встречает благосклонно. Напряжение в ресторане нарастает. Некоторые из официантов тоже это услышали. Я вступаю. Объясняю, что в солидных заведениях правила этикета несколько отличаются – важно соблюдать приличия и относиться с уважением к другим посетителям заведения. Люди платят большие деньги за возможность пообедать тут,
Я смотрю на метрдотеля: он недоволен, и на десятую долю секунды я тоже занимаю его сторону, но вскоре я задумываюсь о верности моих друзей и говорю себе, что они (то есть мы) имеют не меньше прав на то, чтобы быть здесь, чем все остальные, и что наши (мои) деньги ничуть не хуже денег других людей. Но от очевидного никуда не деться – нам тут не место, по крайней мере не в такой компании. Я разочарован собой, ими, сотрудниками ресторана, всем. Разочарование быстро уступает место затуманивающему разум гневу; в моем случае это очень опасно, потому что он одолевает меня только тогда, когда мне кажется, что я выгляжу глупо. Разрушительные последствия, которые может иметь этот гнев, стали притчей во языцех в нашей компании.
Я оплачиваю счет и размышляю, оставлять ли на чай или нет. В итоге оставляю, отчасти из чувства вины, отчасти для подстраховки на тот случай, если когда-нибудь приду сюда вновь и кто-нибудь из официантов узнает меня и поднимет записи. Такое уже случалось раньше и – спешу добавить – отнюдь не из-за скромных чаевых. На улице я уже не могу сдерживать свой гнев, переходя в полномасштабную атаку гостей и говорю им вещи в духе: «Неужели я так много прошу?» и «Как вам не стыдно?» И когда я готовлюсь разразиться уничижительной тирадой, я вижу эти ботинки и эти грязные шнурки. Они выглядят жалко, им как будто стыдно за самих себя. Я чувствую себя ужасно. Эти мысли приводят меня в чувство, и вот уже я стою под дождем, ощущая себя ничтожно и так же ничтожно выглядя. Мой лучший друг делает шаг навстречу мне и говорит, что если я успокоился, они с радостью приглашают меня продолжить празднование в баре Yates в паре кварталов отсюда. Но сначала я должен повеселеть, иначе я точно испорчу им свой же праздник.
Когда мы выпили в пабе уже немало «Гиннесса», парни почувствовали, что прошло достаточно времени, чтобы начать шутить, и стали выражать свои подлинные чувства относительно произошедшего, что так меня оскорбило. «Это чертово красное вино – как его только люди пьют? Надеюсь, оно хоть не было дорогим». Все смотрят на меня. «Не, не было, – говорю я. – Я просто подумал, что оно будет хорошо сочетаться с едой». На самом же деле оно стоило 1700 фунтов за бутылку, и лишь я один смог выпить чуть больше бокала, остальные же к нему почти не притронулись.
Под конец вечера несколько человек из нашего отряда решили взять такси и поехать домой вместе. Я остаюсь у своих родителей, на дворе ночь. В конце концов, всех моих гостей развезли по домам, кроме одного, немного перебравшего, но выглядящего куда счастливее, чем в начале вечера. «Слушай, братишка, – говорит мой лучший друг. – Я знаю, что все прошло далеко не гладко, но должен сказать, что это была лучшая свинина, которую мне доводилось пробовать. Спасибо за приглашение. С днем рождения». И после этого он от души целует меня в щеку, вываливается из кеба и подходит к двери своего дома, после чего оборачивается, поднимает большой палец вверх и заходит внутрь.
Я сижу в кебе, улыбаясь самому себе и глядя на скромный муниципальный дом, в который он только что зашел, облепленный спутниковыми тарелками, прикрывающими обветшалые стены, на ржавую колымагу в саду. Я признаю, что скучаю по всему этому. Иногда мне по-настоящему этого не хватает. Наверное, не все рождены для роскошной жизни. И то, что мне удалось в нее вписаться, не значит,
В субботу, 26 ноября 2011 г., газета Guardian опубликовала мою колонку под заголовком: «Иногда за светом софитов скрывается тьма».
«Способность футбола перевернуть все вверх дном одним-единственным свистком арбитра делает тебя почти полностью уязвимым перед лицом сильных эмоций, которые могут иногда брать верх, – писал я. – Сейчас все идет замечательно, а секунды спустя все уже кажется как никогда беспросветным; иногда это давление слишком велико. Попытка арбитра Бундеслиги Бабака Рафати убить себя на прошлой неделе привела к тому, что все комментаторы и эксперты как один стали призывать «сравнить футбол с другими поприщами», вместо того, чтобы начать задавать реально неудобные вопросы, на которые никто не хочет честно отвечать.
Многие звезды спорта прекрасно знают, через что пришлось пройти Рафати. В пятницу Стэн Коллимор, экс-форвард «Ливерпуля», рассказал в своем «Твиттере» о своем недавнем приступе депрессии, который оказался невероятно тяжелым для него и вынудил его признаться, что он не выходил из дома уже четверо суток. Я определенно понимаю это желание закрыться от мира, и когда мне впервые поставили диагноз депрессии в 2002 г., это казалось даже большим проклятием, чем сейчас.
Около двадцати лет назад футбол превратился в глобальное бизнес-предприятие, и с тех пор давление на всех причастных к нему людей стало невероятно велико. Иногда мне казалось, что любой человек в этой сфере будто бы делает глоток из отравленной чаши. С одной стороны, награда за твои усилия очень велика, но, с другой стороны, провал, любая случайность могут стать показателем, по которому люди будут судить все аспекты твоей жизни.
Не поймите меня неправильно: я не намекаю на то, что все причастные к игре люди пребывают в состоянии неизлечимой депрессии, но, думаю, что многие из нас ощущают градус этого давления, начиная с мыслей о том, какими заголовками могут удивить нас завтрашние газеты и заканчивая размышлениями о фанатах, которые могут не иметь достаточно денег, чтобы заправить машину, но, глазом не моргнув, потратят очередные 40 фунтов на билет на субботний матч.
Когда я начинал карьеру игрока, не существовало никаких программ подготовки к общению с прессой, не было спортивных психологов; давление было привычным явлением, с которым ты должен был уметь справляться. Некоторые игроки настолько нервничают, что перед игрой им становится физически плохо, у одного из моих друзей даже появилась привычка дышать кислородным баллоном, настолько был велик его страх неудачно выступить.
Много раз я наблюдал, как игроки реагируют на то, что кто-то о них написал на форуме или в газете. Даже если в теме представлено преобладающее большинство позитивных комментариев, они приложат все возможные усилия, чтобы отыскать негативную ремарку, а после всю свою энергию пустят на размышления и переживания о ней.
Футболист, разумеется, отлично понимает, когда сыграл плохо, а когда хорошо, и тем не менее страх узнать о своем неудачном выступлении от журналиста для многих остается огромным препятствием. Я должен признаться, что раньше не раз отказывался давать интервью некоторым репортерам, когда чувствовал, что рейтинг, который они мне выставили неделю назад, не соответствует моему реальному вкладу в игру. Написав это предложение, я понимаю, насколько жалко это звучит со стороны, но представьте, что вашу работу кто-нибудь публично оценивал бы каждую неделю.