Футбол

Петрі Христіан

В футболе все примерно так же. Если компания или партнер футбольного клуба хотят использовать имидж или имя какого-то определенного игрока, тогда клуб должен получить вознаграждение. Различие с миром музыки проявляется в том, что компенсация игроку уже заранее оговорена, и принцип предоплаты обычно не работает. Чтобы сразу прояснить один момент, скажу, что контракты на имиджевые права не являются незаконными, но их подробности всегда держатся под замком, в далеком темном углу. Если любой имиджевый контракт окажется в суде и станет причиной разбирательства, у обеих сторон будет достаточное количество убедительных аргументов в свою пользу.

Когда имиджевые контракты только начали появляться в футболе, многие агенты стали настаивать на том, чтобы клубы платили за них игрокам через

компании, созданные с одной-единственной целью – уйти от уплаты налогов. Нельзя сказать, что у игроков не было имиджа, который стоило бы раскручивать: каждый футболист может неплохо заработать, добившись того, чтобы определенный процент заработной платы или подъемных был уплачен ему через имиджевую компанию, поскольку практически у любого игрока есть именная футболка, продающаяся через клубный фаншоп. Конкретная сумма, которую игрок должен получать от клуба за использование его имиджевых прав, как правило, остается неназванной, потому что Уэйн Руни, как мне кажется (я не знаю этого наверняка), продает больше футболок со своим именем, чем Димитар Бербатов.

Можно также привести в пример Дэвида Бекхэма. Его имя и образ стоят миллионы фунтов стерлингов – они помогают в продажах широчайшего набора различных товаров в клубном магазине и во всем остальном мире. Рыночная ценность Бекхэма так высока, что клуб вроде «Лос-Анджелес Гэлакси» готов платить ему огромные деньги лишь потому, что они продают невероятное количество разных вещей под брендом «Бекхэм». По сути, в данном случае его зарплата начисляется не за игру в футбол – это просто компенсация за продвижение брендовых товаров, которые клуб и его партнеры продают в течение всего срока действия контракта игрока.

Этот тип контракта – один из немногих, предполагающих ежемесячные денежные отчисления, потому что речь идет об очень больших суммах. Вместо того чтобы платить непосредственно Бекхэму, клуб перечисляет зарплату компании, созданной специально для того, чтобы управлять имиджевыми правами Бекхэма. Она, в свою очередь, выплачивает дивиденды своим акционерам в конце каждого финансового года. Акционер, как правило, всегда один: сам игрок. Лазейка, как любят выражаться в СМИ, в том, что любой налог, который нужно будет уплатить с этих доходов, будет рассчитываться по корпоративной, а не по более высокой ставке личного подоходного налога.

Никто не станет спорить с тем, что образ Бекхэма стоит десятки миллионов фунтов, но существует немало злоупотреблений этой налоговой хитростью. Я слышал о двух игроках одного из топ-клубов Премьер-лиги, которым платили до 75 % их заработной платы через имиджевые компании. Очевидно, что это липа, и налоговики явно не оценят юмора этой ситуации.

Когда я начинал играть в футбол, у меня ничего не было. Являясь вечным романтиком, я тратил свои последние 5 фунтов на то, чтобы купить себе и девушке по хот-догу и банке колы на блэкпульском пирсе. Вскоре после этого я подписал свой первый профессиональный контракт на 500 фунтов в неделю – большие деньги, учитывая мое происхождение. Я продолжал трудиться и с помощью имиджевой компании начал зарабатывать десятки тысяч фунтов в неделю. Мне нравится иметь деньги, но лишь потому, что я люблю их вкладывать и помогать друзьям и членам семьи. Я никогда не имел кучу наличности, потому что инвестировал все до последнего пенни. Наверное, какая-то часть моих денег все же будет потеряна, когда я решусь вложить средства в какой-нибудь новый Facebook, который на деле окажется новым MySpace. Другая их часть будет возвращена мне с процентами, разумеется, если компании, в которые я вложился, продолжат работать так же успешно, как и сейчас. Но проблема подобного образа жизни заключается в том, что у тебя остается очень мало наличных денег на какой-нибудь экстренный случай.

Когда Королевская налоговая и таможенная служба наконец решит, что с нее хватит футбола со всеми его игроками-мультимиллионерами, налоговыми лазейками, хитрыми агентами,

имиджевыми компаниями и армией бухгалтеров, что ж, тогда весь этот сумасшедший дом окажется под угрозой уничтожения. Как мне удалось выяснить, все, что должна делать эта служба – рассылать всем такие налоговые счета, которые будут достаточно велики, чтобы даже мысль о том, чтобы их оспаривать, казалась тебе слишком дорогостоящей, ведь что будет с тобой, если ты проиграешь суд? Самое страшное тут в том, что мой счет был одним из самых скромных. Я слышал об игроках, а такие есть практически в каждом клубе Премьер-лиги, которым выставляли аналогичные счета, и они оплачивали их, лишь бы их оставили в покое и избавили от публичного линчевания. Сарафанное радио донесло, что один игрок из Мидлендс должен был раскошелиться, ни много ни мало, аж на 5 миллионов фунтов стерлингов.

В годы экономического бума Премьер-лиги эти проблемы казались чем-то далеким от реальности. У меня был прекрасно обставленный дом с пятью спальнями, игровой, кинотеатром и невероятным количеством остальных комнат (я даже не уверен, что я во всех них побывал). У меня был полноразмерный стол для снукера, который использовался на чемпионатах мира, а также целая коллекция игровых приставок, которая стояла на эксклюзивной дизайнерской подставке стоимостью 6 тысяч фунтов и преимущественно собирала пыль. Вся наша мебель была привезена из Италии, и в некоторых шкафах была размещена большая коллекция самого популярного и высоко котировавшегося марочного вина урожаев последних тридцати лет, от бордо до бургундского.

В доме был мини-спа с джакузи, сауной и двойной ванной со встроенным телевизором, располагавшейся в отдельной комнате. На каждой стене дома висели произведения искусства, особенно ценной была гравюра Пикассо, приобретенная на аукционе Bonhams. У меня была целая сеть дилеров, которые звонили мне задолго до того, как самые лакомые кусочки рынка искусств оказывались вблизи аукционных залов.

У меня были сшитые на заказ в Savile Row костюмы; свадебное платье моей жены также изготовили по индивидуальным меркам. Ее кольца выставлялись на частных показах Tiffany на Бонд-стрит, равно как и ее ожерелья и серьги. Я отвозил детей в школу (стоимость обучения 3 тысячи фунтов в четверть) на какой-нибудь из трех новеньких машин, одна из которых была иномаркой ограниченной серии.

Мы проводили отпуск на Барбадосе и в Дубае, где снимали виллы, чья арендная стоимость доходила до 30 тысяч фунтов в неделю и к которым прилагался целый штат обслуги. В самый доходный год я оплатил своей семье и друзьям перелет на частных самолетах, забитых шампанским и самыми лучшими напитками. Я брал на работу шеф-поваров, чтобы те три раза в день подавали еду на тридцать человек гостей, и бронировал VIP-столики в самых модных местах города. Когда мы устраивали вечеринку дома, я нанимал диджеев и платил группам, которые для нас играли. У нас было членство во всех топовых заведениях Лондона (не то чтобы мы во многие из них ходили), мы смешивались с толпой богачей и знаменитостей за ужином в ресторанах или на благотворительных вечерах в пятизвездочных отелях.

Сегодня большая часть этого уже в прошлом. Налоговая выставила мне такой счет, что я был вынужден отдать почти все – и все, что я нажил футболом, было пущено с молотка. Ну, не совсем все. Как-то раз я собирал по всем не использовавшимся комнатам многочисленные чайные наборы. Если говорить по правде, я искал вещи, которые можно продать. В одной из комнат моего дома находилась душевая. На стеклянной двери кабины я увидел наклейку с логотипом фирмы, специально разработавшей ее таким образом, чтобы она могла вписаться в размеры комнаты, а также голубоватую прозрачную пленку, отрывая которую от стекла или экрана новой вещи, получаешь особое удовольствие. Внизу стены скопился приличный слой пыли. Под раковиной располагались великолепные итальянские ящики для полотенец, которые, впрочем, не видели ни итальянцев, ни полотенец, но тем не менее были прекрасны. Я не знал, что двигало мной, когда я решил открыть один из них, самый большой, отчаяние ли, любопытство ли, потому что, насколько я мог знать, никто и близко к ним не подходил с тех самых пор, как их установили рабочие.