Футбол
Шрифт:
Девочки кинулись к воде, отважные мальчишки полезли в топь, наловили цветов, и все радовались их золоту, их особому запаху, происшедшему от сладкой гнили болота и чистого утреннего ветра. Сам я в болото не полез, и Миша не полез. Миша о чем-то разговаривал с Георгием Матвеевичем, а я стоял на обочине дороги и глядел через головы ребят на лес, в котором жили и радовались жизни белые лилии.
Эх! Все-таки я двуличный слабак! Когда Крутов выбрался из болота с целым ворохом кувшинок, одарил девочек и пару цветов сунул мне в руки, я взял их, стал нюхать и говорить какие-то глупые слова. Состязался в красноречии с девчонками. А сам ведь горевал по убитым цветам. И ни слова поперек, потому что никто ведь за них не вступился — ни
Мы шли по краю дороги, и путь наш отмечали завядшие, брошенные кувшинки: ведь все для человека — лес, поле, болото, цветы!
Я-то знал, что это не так. Я знал другое: человек для цветов, для болота, для поля, леса, неба. Чтобы никогда не иссякла в нем сила удивляться небу, звездам, кувшинкам, ласточке, великану-сосне, детенышу-березке.
Это все я знал, но помалкивал.
И не потому помалкивал, что боялся. Я с этими ребятами даже в школе не встречусь: живем в разных районах. Они меня не защиплют, как щиплют и бьют крепкими носами крепкие цыплята самого слабого своего братца. Не хотелось выскочкой быть. Не хотелось, чтоб мне на досаду кто-то из ребят снова полез за кувшинками. И не в этих ведь ребятах дело, но во всех нас, во всех. Нужно было терпеть до поры до времени, чтобы подняться на защиту всего живого каким-нибудь мамонтом. И я терпел, только чувствовал себя предателем.
Пока вся эта мыслительная карусель кружила мне голову, мы пришли в крошечный городок из одной улицы и одного заводика.
Нас повели смотреть, как строят вагоны для перевозки торфа.
В огромном помещении пахло машинным маслом, что-то грохотало, летели искры со станков.
Мы остановились возле одного рабочего — токаря, и Георгий Матвеевич, достав блокнотик, стал задавать рабочему вопросы и записывать. Я не слышал ни вопросов, ни ответов. Оказавшись возле Миши, тронул его за руку:
— Чего они?
— Они ничего, — усмехнулся Миша с обычным своим высокомерием. — Георгий Матвеевич интервьюирует рабочий класс.
— Он корреспондент?!
Корреспонденты были для меня существами неведомыми, как волшебники, и такими же всемогущими и добрыми.
— Внештатный, — усмехнулся Миша. — Ему бы диссертацию писать, а он заметки в «Колотушке» помещает.
— В «Колотушке»?
— Так раньше районная газетка называлась. В революцию. Теперь это, конечно, не «Колотушка», а «Знамя». А ведь замечательное было название у рабочей газеты, правда?
— Хорошее.
— Ты не понял. — Миша покачал головой. — «Колотушка» не от слова «колотить», а от слова «будить». Раньше по казармам ходили специальные сторожа — хожалые — и гремели колотушками. Это деревянный шарик на веревке и деревянный брусок. Звук получался не очень громкий, но чувствительный, поднимал рабочих на ночную смену.
— Интересно, — сказал я и слукавил. Миша и впрямь рассказывал интересное, но я весь был поглощен «интервью-ированием». Ведь на моих глазах рождалась настоящая заметка, которая будет напечатана настоящими печатными буквами в настоящей газете.
Георгий Матвеевич все еще кричал рабочему вопросы на ухо — в грохоте иначе и не расслышать, — а рабочий столь же громко кричал свои ответы на ухо корреспонденту, но мне не дали досмотреть всю эту процедуру. Молодой парень, который показывал нам завод, повел нас в соседний цех.
И первое, что я увидел здесь, — жидкий раскаленный металл, лившийся из чана тонкой белой струей.
Это была та дивная влага, которая манила подставить под свою живую струю ладони. Я видел текучий белый металл, частицу солнца, впервые, но сразу понял: это мой очень близкий родственник, очень дорогой, с которым мы когда-то расстались
А что, если!.. Ну а что, если!..
— Ты бы хотел стать каплей огня? — спросил я Мишу.
Он посмотрел на меня презрительно, презрительно пожал плечами:
— Ох уж эти мне поэтические истерики! Все саламандры!
Он отошел от меня, и я понял: нет у меня друга, Миша мне другом никогда не станет. Он не понял меня, а объяснить ему о родстве людей и огня, о невозможности жить одной жизнью я не смог бы, да он, видно, и слушать меня не захочет.
Металл разлили по формам. И на наших глазах кусочек полуденного белого солнца становился вечерним, красным.
«Если быть огнем, так только на Солнце, — сказал я себе. — На Земле огонь не живуч».
Нас вкусно и сытно покормили в рабочей столовой, и мы пошли за Георгием Матвеевичем, по городку — строем, а за околицей — гурьбой.
Мы пришли к железной дороге с узкими рельсами. Скоро нас догнал игрушечный паровозик с игрушечными вагонами. Мы помахали ему, и паровозик остановился, подождал, пока мы заберемся в вагоны, и только потом отправился в свой путь.
Мы ехали в гости к писателю. Не к памятнику, не в музей — к живому, у которого было много книг, которого заметил Горький и которого я пока что не читал, но теперь обязательно прочитаю, потому что он не просто писатель, а писатель-земляк.
Вагоны были маленькие, узкие, но людей ехало немного, и нам достались сидячие места. Девочки да и ребята, находившись, задремали, а я ничего не хотел упустить в этом первом своем походе, смотрел в окно, а за окном плыла, покачиваясь, шоколадная страна торфяных разработок.
Покинули мы вагончики не в добрый час. Паровозик убежал, и мы остались один на один с черной тучей. Троица обезумевших коней мчала свинцово-тяжелую колесницу, но вот у них пошел разлад, кони, поднимаясь на дыбы, рвали колесницу каждый в свою сторону, но она шла уже своим ходом, шла как с горы, ускоряя движение, подминая мраком небо и землю. Упрямцы кони попали под колесницу, и, как только туча переехала их, небо треснуло надвое, и в трещине промелькнул на мгновение иссиня-белый свет седьмого неба. И тотчас все эти семь небес рухнули нам на голову. Как слепые мышата, кинулись мы бежать. И мое сердце бывалого лесовика объяла тревога. Мы бежали не в ложбину, где рос подлесок, а в корабельный сосновый бор — в любимое место молний. Я побежал что было силы, стремясь догнать Георгия Матвеевича и сказать ему — не от дождя надо спасаться, от грозы. И никак не мог его догнать. А когда, наконец, он остановился и повернулся к нам, счастливо улыбаясь, разведя обе руки — так наседка собирает цыплят под крылья, — лес уже кончился, и там, где он кончился, начиналась улица.
— Успели! — сказал нам Георгий Матвеевич. — Все собрались? Вижу, что все. Ну, я первый.
Явно волнуясь, он перешагнул две ступеньки и постучал в дверь под маленьким, как у кепки, козырьком.
Нас встретила высокая строгая женщина и узким коридорчиком провела в небольшую комнату, в которой сразу стало тесно. Мы стояли молча, озираясь на диковинные вещицы и мебель, окружившие нас со всех сторон.
Тяжелый стол возле окна. Пень-кресло у стола, два шкафа со старинными книгами. На шкафах тоже что-то старинное: фарфор, литье. Пришли Георгий Матвеевич и Миша, принесли два вороха стульев. Мы сели по двое, по трое. И тут в комнату вошел писатель. Маленький человек, в большом халате с кистями. Конечно, это был он, хозяин старинных книг, старинных шкафов и старинных безделушек. Я был подавлен и самой комнатой, и халатом с кистями. Писатель говорил что-то веселое, все смеялись, а я никак не мог включиться в эту неведомую для меня игру — разговаривать с писателем.