Футбол
Шрифт:
Комментаторы и футбольные учителя долго еще упрекали наших футболистов, что они прекратили борьбу. Упрек был справедлив. Но у меня темнеет кровь от другого учительства. Попал футболист в офсайт, видит, что неправ, но мчится к воротам, коли нет свистка. «Молодец!» — говорят ему.
А уж такой ли молодец? Что он, этот гол, дает? Выигрыш? Но только чей это будет выигрыш? Или одной ложью больше, одной меньше? Покривил футболист совестью — не беда! Но ведь еще у многих — у молодых, у будущих, у будущего нашего — зерцало становится
В тот раз, там, за годами, я дальше Цейлона «не поплыл». Засмотрелся на птицу. Небольшая, но не воробей, она сидела на заборе перед моим окном, сидела, радостно что-то чивиркая. Может, на Цейлон как раз летела и меня с собой звала.
Я тихонько отворил форточку, чтобы получше разобрать, чего от меня хочет птица, но она, видно, сама с собой разговаривала. Вспорхнула и улетела.
И тут я наконец увидел, что на другой стороне улицы стоит Сережка Коныш и машет мне рукой, чтоб выходил. Я вышел к воротам.
— Иди сюда! — крикнул Коныш, в руках у него была толстая продуктовая сумка.
— Сам иди!
Он вдруг послушался. Подошел.
— Значит, ты у нас — первый вратарь?
Я пожал плечами, но сказал честно:
— Ты лучше прыгаешь, красивей.
— Пошли!
— Куда?
— В Карасово. Ты мне бьешь десять пендалей, я — тебе десять. Тогда и поглядим.
Я не называл себя первым. Я даже был уверен, что Коныш лучше меня берет одиннадцатиметровые… В игре — другое дело. Я на прыжок не надеюсь, выбираю самое выгодное место в воротах, и под ноги мне ничего не стоит лечь.
— Ну? Идешь или нет? — Глаза у Коныша были злые.
— Пошли, — сказал я. В сумке у него лежал мяч.
Мы шли молча. Мне было не по себе. Я с Конышем не ссорился.
— Твоего дядю в «Торпедо» берут? — спросил я, чтобы завязать разговор.
— Не у «красных» же брать дырку от бублика!
— А я не за «красных», не за «синих», а за «Спартак».
— Кто болеет за «Спартак», тот придурок и дурак. — Коныш хотел разозлить меня.
— Неважно, — сказал я. — Зато спартаковцы до последнего бьются.
Коныш не ответил.
— Отряд-то у вас работает?
Он опять не ответил. Ну и ладно, я тоже молчать умею.
Луговина среди сосен была пуста.
— Первым бью я! — сказал Коныш, расстегивая «молнию» на сумке.
Мяч у него был новенький.
— С разминкой? — спросил я.
— Сойдет и без разминки.
— Сойдет!
Я пошел в ворота.
— Бьем с девяти шагов! — выставил новые условия Коныш. — Промах не в счет, попадание прямо во вратаря тоже не в счет.
— Согласен.
Он поставил мяч. Отошел, улыбнулся, крикнул что-то по-птичьи, ударил. Я взял мяч слева от себя.
— Тихо получилось, — сказал Коныш.
— Бей сильнее.
Он ударил опять в левую сторону, а я сиганул вправо. Мяч угодил мне в ноги и отскочил в поле.
— Везет! —
— Повезло, — согласился я.
Он еще трижды бил и трижды мимо, целил под штангу.
— Ладно, теперь ты ударь, — сказал он мне.
Я спорить не стал.
Ударил — Коныш взял, еще ударил — опять Коныш взял. Сравнялись. Третий и четвертый удары мне удались. Пятый Коныш взял.
Поменялись местами.
В этой серии ударов Коныш один раз пробил по центру, два мяча забил, а два не забил.
— У меня в запасе четыре удара. Не забудь!
— Не забуду, — сказал я.
И вдруг злость распалила меня. Ну чего он? Первым хочется быть? Прыжки у него хорошие? Когда по мячу как следует треснуть — прыгай не прыгай… Я бил сильно, не боясь промазать, целился повыше. И все получилось как надо: пять раз угодил в ясное небо, но пять раз попал, и Коныш падал на землю только себе в утешение.
— Счет семь — два, — напомнил я ему. — У тебя четыре удара. Будешь бить?
— Буду! — голос у него предательски зазвенел.
Я занял место в воротах.
Он ударил щечкой, в шестерку. Точно, но опять слишком слабо. Я прыгнул, ткнул мяч кулаком. Осталось три удара.
— А счет прежний. — Я торжествовал. — Семь — два.
Сережка разбежался, ударил хлестко, но я-то был на волне. У меня все получалось. Прыгнул и накрыл мяч телом. Поднялся, постукал мячом о землю. Бросил Конышу. Тот бить не стал, а только катнул мяч. Чтобы унизить, что ли? Я не поленился, нагнулся, принял этот пас, поднял голову… и обомлел. Слезы, настоящие слезы лились из Сережкиных глаз, но он словно не замечал их.
— Давай сюда! Давай!
У него оставался последний удар. Он забил.
Я пошел принести мяч, но Коныш, уже с сумкой в руках, обогнал меня, схватил мячик, спрятал, чиркнул «молнией» и убежал, не оглядываясь.
Я понял, что виноват.
«Но ведь он сам», — попробовал я себя утешить, а вины не убавилось.
Я повернул в лес. Сосны обступили меня, повели в низину, в зелено-сизый мох. Я шел по мягкому, но шаги отзывались у меня в затылке, словно я щелкал каблуками по булыжнику.
«Поддать — тоже ведь нельзя было», — сказал я себе.
Это была правда.
Я прошел мимо березы и прислонился к осинке. Яркие красные листья лежали на зеленом.
— Я пришел, — сказал я лесу. — К тебе.
Больше ничего не сказал. Он ведь все видел и все понял. Победа над человеком принесла мне боль, одну только боль и обиду. На самого себя.
Не облако, а всего лишь полоска зарделась высоко в небе. Я смотрел на этот огонь, пока он не погас.
— Я домой пойду.
Лес зашумел потихоньку. То ли ему тоже было не по себе, то ли это он меня успокаивал. Я шел через пустырь к городу, темнело быстро, и, торопясь обогнать осеннюю темень, в засиневшем небе вспыхивали звезды, а в домах лампочки.