Фвонк
Шрифт:
80) В пятницу вечером в гостиную входит Йенс. Вид у него серьезный, он что-то прячет за спиной. Неужели кровь? Он собирается вернуть Фвонку его грязную кровь? Вдруг лицо разламывается широченной улыбкой, а из-за спины извлекается бутылка шампанского.
«В твоей крови нет ничего, что мешало бы нашему с тобой союзу!» — говорит Йенс.
Фвонк закрывает глаза. Какое облегчение! Он чуть не плачет.
«Неси нож, — говорит Йенс. — Желательно поострее».
А как насчет твоей крови? — думает Фвонк. Спросить? Нет.
Он хочет пустить все на самотек. Если у Йенса есть болезни, пусть он тоже заболеет ими. Приди ко мне вместе с болезнями, думает он.
«Все!» — говорит Йенс.
Теперь они друзья до гроба, и пробка шампанского выстреливает в потолок.
81) «Сербские ругательства, — рассказывает Йенс позже тем же вечером, — грубые, даже очень грубые, но очень изобретательные и странным образом вызывают почти симпатию, потому что они гораздо, гораздо больше говорят и о том, кто матерится, и о жизни в целом, чем обычная брань, и это в самом деле помогает мне, успокаивает, как ни странно, почти как лекарство. Я сочинил себе такие целые ругательные присказки и пользуюсь ими вроде как молитвой. Они бодрят и утешают».
Фвонк кивает зачарованно.
«Ебал я твою мать, скажут они, например, — продолжает Йенс, — твою покойницу-мать, и всех, кто пришел на ее похороны, и всю вашу семью, сидевшую на отпевании в церкви на первом ряду, и весь второй ряд, и нескольких сидевших сзади, и пастора имел я так и эдак, и служку, и могильщика, и собаку, лежавшую на паперти. И так до бесконечности».
«Ничего себе!»
«Скажи, прикольно?!»
«Ничего себе!» — повторяет Фвонк.
«А? Черти в ступке на приступке — вот это компания!»
82) «Я сочиняю свои собственные проклятия по сербской модели, — рассказывает Йенс, — дело обстоит теперь уже так скверно. Я побоялся признаться в этом доктору, я сам понимаю, что это явное падение нравов, непорядок, меня такое разложение очень пугает, не хотелось бы вляпаться черт-те во что. Во время долгих мероприятий я иногда конструирую многоэтажные проклятия и вплетаю в них фамилии разных политиков, в основном, но не исключительно сторонников противоположных взглядов, особенно той, кого я называю Фрукточницей. Но и других тоже. Иногда даже некоторых с моей стороны и, прости господи, из моей собственной партии. После той чудовищной истории во мне развилось нетерпение, беспокойство, с которым я не умею справиться. На встречах я теряю концентрацию и сам себя ловлю на том, что сижу и сочиняю непристойные цепочки ругательств. Пример, который я тебе привел, — детский супчик по сравнению с истинно зубодробительными вариантами. Я изможден, Фвонк, но из-за того, что этот христианин думал только о себе, я не могу взять больничный, я должен задушить в себе раздражение и отчаяние и ждать, что все само пройдет, именно поэтому мне нужен новый друг, и я очень рад, что мы сошлись во мнении — это будешь ты».
83) «Я все говорю и говорю, — говорит Йенс. — Хотя на самом деле я прекрасный слушатель, видимо, по природе я скорее слушатель, чем оратор, так что в следующий раз ты будешь говорить, а я слушать, можем мы так договориться?»
Фвонк кивает.
«Я пойду лягу. Спокойной ночи, брат».
«Спокойной ночи и тебе, брат, — отзывается Фвонк. — Надеюсь, ты будешь спать хорошо».
«И я надеюсь», — отвечает Йенс.
«Еще я думаю, ты должен позволить себе поспать долго-долго, в виде исключения».
«Ты правда так считаешь?»
«Да, я так считаю».
«Ха-ха-ха, спать долго-долго, — хохочет Йенс, — вот так придумал! Ты хулиган, оказывается, заманиваешь меня на
84) Фвонк берет Йенса с собой на лыжный пробег по большому графику номер один. Охранники бегут за ними на отдалении в десять-пятнадцать метров. Йенс горячо одобрил маршрут и восхищался, как широко Фвонк мыслит. Это график номер один в своем подлинном величии, утверждает Йенс. На улице такой холод, что брюхатые сидят по домам, Фвонк в ударе и говорит больше обычного. Он рассказывает о маме Терезы, как он ее любил и как она умерла от осиного укуса. Она сама не подозревала, что у нее на ос такая аллергия. Все кончилось в полчаса. Раз — и она умерла. Он рассказывает об Агнес, как строга она во всех своих причудах и фобиях. Это были разумно-удобные отношения, и только. В смысле Терезы все и правда получилось хорошо, но что Агнес съехала, когда он ушел в минус, доказывает, что она никогда его по-настоящему не любила. Йенс слушает, как и обещал, и задает интересные вопросы, помогающие рассказывать дальше, как и ожидаешь от кровного брата.
«Где ты работал тогда?» — спрашивает он.
Фвонк молчит.
«Ты все еще работал в Институте физкультуры?»
«Да», — врет Фвонк.
«А потом ты взял больничный?»
«У меня старая спортивная травма».
«Но сейчас ты в отличной форме?»
«У меня депрессия».
«Как у меня?»
«Можно сказать и так».
Они некоторое время идут молча.
«Когда мы вот так с тобой гуляем, ты Йенс или Другой Йенс?» — спрашивает Фвонк.
«Вместе с тобой я всегда Другой Йенс. Притом я бываю им только вместе с тобой, помни об этом».
Когда они поворачивают назад у Студентерхютта, Йенс улыбается. «Здесь мало тратят и много копят, — говорит он. — Самый передовой район».
85) Пока они едят апельсин на Трюваннсхёгда, Йенс снова мрачнеет.
«Стоит мне остановиться, эти мысли тут как тут. И ругательства. Эти вообще прорываются без предупреждения, черт бы их подрал восемь раз по два на рыло. Сущее проклятие. Что мне теперь, жить вечным двигателем?»
«Ты не мог бы поконкретнее?» — просит Фвонк.
«Фрукточница была права: хороших результатов на прошлогодних местных выборах мы добились на волне симпатии к нам, — говорит Йенс, — все сочувствовали нам как пострадавшим. Но прошло время, и вот уже стало более или менее позволительно бояться чужаков, открыто бояться. Глубоко в народе есть инстинкты, с которыми невозможно бороться. Фвонк, ты видел, что люди пишут? Там масса образованных людей — стоматологи, преподаватели и все дела, и они говорят такое, что не веришь собственным ушам. Понятно, что кто-то в этой огромной толпе стал легкой добычей манипуляторов или поддался на провокацию, в этом ничего нового, но вот что эти настроения постепенно распространяются на самые созидательные силы общества, убивает меня. И в тот момент, когда я должен стоять на баррикадах и вскрывать этот нарыв, бороться с заразой с утроенной силой, я вдруг ослаб и сдулся. Я чувствую себя очень немощным, Фвонк, я никогда не ощущал такого бессилия и слабости».
Фвонк кивнул и вынул из руки Йенса апельсин, чтобы дочистить его, а то процесс застопорился.
«Против этого безумия у меня ни лома нет, ничего. И я чувствую свою немощь и все время хочу спать. Но еще я хочу на юг, на море, чтоб никаких встреч и обязанностей. И ничего из этого мне нельзя говорить вслух. Такое заявление повредит мне, это я, предположим, еще могу пережить, но ведь оно нанесет урон партийному аппарату и правительству, которое я возглавляю».
«Мне кажется, нам надо идти дальше», — отзывается Фвонк.