Галилей
Шрифт:
Погостив у него, она вернулась во Флоренцию, но интереса к Падуе не потеряла и велела сообщать обо всем, что говорят и делают в доме. Раньше Галилео, жаловалась она слуге, писал зятю, а теперь не пишет, «чтобы не посылать денег мне и Вирджинии или, быть может, чтобы не посылать двух линз, о коих я его многократно, хотя и тщетно просила». Но не в ее характере отступать от задуманного. Пусть Алессандро раздобудет ей несколько линз для зрительных труб! Те, которые предоставил Галилео, ее не удовлетворяют, она хочет получить отменнейшие.
Лучше бы он не находил этих писем. Матушка учила его слугу,
Очередное письмо из Праги ничем не порадовало. Все сообщенное им о Маджини и его приспешниках, повторял Хасдаль, соответствует истине. Недоброжелатели Галилея здесь столь деятельны, что еще прежде, чем Цугмессер укатил со своим патроном в Вену, весь двор был отравлен клеветой.
«Бедный Кеплер не смог больше противостоять возражениям, которые подкреплялись письмами из Болоньи, где заявлялось, что вы, ваша милость, покинули Болонью уличенным и сконфуженным. Он признал победу противников, поскольку те опирались на окончательное заключение Болонского университета».
Ложь сделала свое дело! Перед «заключением университета» не устоял даже Кеплер. Это было для Галилея тем более тягостно, что около месяца назад он направил тосканскому послу для передачи Кеплеру результаты наблюдений, которые проводил после сдачи в печать «Звездного вестника». Почему же Кеплер попался на уловку каких-то действительных или мнимых болонцев? Почему пренебрег его, Галилея, новыми данными? А ведь он мог, если бы захотел, убедиться, как злоупотребляют опытами в Болонье. От него отступился даже Кеплер!
Торжеству противников новых открытий по иронии судьбы воспрепятствовал в Праге не знаменитый ученый, а взбалмошный император. Рудольфу II страсть как нравились зрительные трубы, и он велел прекратить разговоры, умаляющие это замечательное изобретение.
Вскоре после выхода в свет «Звездного вестника» Галилей получил рукописную копию трактата «Против движения Земли». Лодовико делле Коломбе не удержался-таки от выступления! Он счел, что настало время выйти на авансцену. Ведь на сей раз в его распоряжении не только весь арсенал философии перипатетиков: он может обратить против Галилея куда более грозное оружие — библейские тексты.
Омерзительнейший опус! Было бы честней, если бы Коломбе напечатал свою книжонку а открыто назвал бы человека, против которого она направлена. Он этого не сделал, считаясь с настроением тосканского двора. Как-никак новые планеты названы в честь Медичи! Имя Галилея он упомянул однажды, да и то с похвалой: ученому, свершившему такое открытие, язычники воздвигли бы золотую статую. Но это только дань дипломатии. Каждому, кто знаком со «Звездным
Коломбе обрел благодатную почву для наступления. Упорно повторял он доводы Аристотеля и Птолемея против движения Земли. Лишь из Неспособности к философии и тщеславного стремления к новизне Коперник и его последователи принялись защищать столь вздорную мысль! Здание, возведенное Коперником, не выдержало проверки философией и развалилось. Теперь опять находятся люди, мечтающие его восстановить. Их следует предостеречь: пусть они оставят эту затею — здание, возведенное не на фундаменте священного писания, все равно рухнет!
Но Коломбе идет дальше. Тезис о гористости Луны ложен и очень опасен. Действительно, стоит через зрительную трубу взглянуть на Луну, как начинает казаться, будто наблюдаешь другую Землю, с ее горами и долинами. Это обман зрения! На Луне нет никаких гор! Подобное противоречило бы не только всей натурфилософии и богословию, но и авторитету священного писания. Небесное тело не может быть обезображено какими-то неровностями! Лунная поверхность совершенно гладкая, а пятна объясняются игрою тени, так как тело Луны не везде одинаково плотно. Земля, конечно, не может светиться отраженным солнечным светом: в Библии говорится лишь о двух больших светилах — Солнце и Луне, в противном случае говорилось бы о трех. Каждый, кто видит в Луне «другую Землю», «другой мир», впадает в опаснейшее заблуждение, ибо богословы единодушны: значительная ошибка в философии вызывает подозрения и со стороны теологии. Иными словами, тот, кто защищает гористость Луны, подозрителен и в религиозном отношении.
Трудно было представить себе неразборчивого в средствах, спесивого софиста в роли поборника истины, Коломбе, по слухам, вертелся вокруг Джованни Медичи. Не этот ли незадачливый изобретатель пожелал из злопамятства насолить Галилею как раз в ту пору, когда государь Тосканы собирался пригласить его к себе на службу?
Отвечать синьору Коломбе Галилей не стал, хотя тот и призывал его высказаться. Противно, если самоуверенный пустослов ввязывается в серьезный спор, но вдвойне омерзительно, когда подленький донос выдают за ученое сочинение.
Отказ Козимо выплатить ему вперед жалованье поставил Галилея в тяжелое положение: он не может уехать из Падуи, не удовлетворив хотя бы самых настойчивых кредиторов. Значит, надо снова обращаться к друзьям, делать новые долги.
Да и объяснения с Мариной бередят душу. Ох, как трудно после стольких прожитых вместе лет отважиться на разрыв! Но не лучше ли именно теперь, перед отъездом в Тоскану, подвести под прошлым черту? Марина, помышляя о будущем своем замужестве, не против, чтобы дети остались у Галилея. Ливию, решают они, отец сразу заберет во Флоренцию, а четырехлетний Винченцо пока поживет с матерью. Разумеется, Галилео возьмет на себя попечение о том, чтобы Марина и сын ни в чем не нуждались.