Галилей
Шрифт:
Это уж слишком! Прошло только десять дней, как объявили приговор, и уже отправлять узника домой! Посол не стал настаивать, но чуть позже высказал новое предложение. Не окажет ли их святейшество милость и не согласится ли, чтобы в Сиене Галилей пребывал не в монастыре, а в доме архиепископа..
Хорошо, согласился Урбан, но он делает это без ведома Святой службы. Ведь кардиналы решили отправить узника в один из монастырей Сиены. Поэтому посол не должен никому говорить об этом ни слова. О дарованной милости ему следует поставить в известность
Вернувшись домой, торжествующий посол тут же направил слугу с запиской Галилею. Он может ехать в Сиену под крылышко к своему другу архиепископу!
Утром 6 июля, через две недели после оглашения приговора, у дома тосканского посла царило оживление. Синьор Никколини и его жена отправляли Галилея в дорогу. Посол нанял для него удобные носилки. Галилей был бодр, подвижен и не жаловался ни на один из своих недугов. Они прощались взволнованно и сердечно. Галилей знал, чем он обязан послу.
Дорога с первой остановкой в Витербо была ему хорошо знакома. На этот раз он покидал Рим с особым чувством. Это был самый несчастливый из всех его приездов сюда? Самый неудачный и трагический?
Галилей — философ, он знает, что не только в физике приложим принцип относительности. В 1611. году, когда ученые Римской коллегии подтвердили существование спутников Юпитера и многие говорили о его триумфе, он уезжал с чувством горечи. Пять лет спустя он покидал Рим после явного поражения — ему заткнули рот, казалось, навсегда: он был обречен на молчание, и о «Системе мира» нечего было и думать. А сейчас? Он не забыл ни унижений, ни лжи, к которым его принудили. Но ведь на этот раз он уезжает из Рима, пусть и обесславленный в глазах фанатиков и глупцов, но не сраженный! «Диалог»-то напечатан, и его не уничтожат никакие запреты!
Он был готов к значительно худшему, чем ему довелось пережить. За книгу, которую он вынашивал всю жизнь, он согласился бы заплатить и более дорогую цену.
Вырвался! Он это воспринял как дар судьбы, наградившей его за упорство. Его пощадила чума, его не смолола-а Святая служба. Разве это не добрый знак, поощряющий выполнить предначертанное — завершить и выпустить в свет вторую свою важнейшую книгу?
Вырвался! Он едет на родину, куда мог уже никогда не вернуться. А он возвращается! Возвращается с мыслью во что бы то ни стало написать еще одну книгу. Не ради ли этого он заставил себя встать на колени? После победы, которой ничто не умалит, и ради будущей, которой надо добиться!
Едва Рим остался позади, как Галилей окликнул слугу, велел остановиться. Вылез из носилок и пошел по обочине дороги.
Когда он ехал сюда, даже пейзаж наводил на мрачные мысли: свинцовое небо, снег с дождем, голые деревья, черные поля, погребальные свечи кипарисов… А сейчас все вокруг сияло красой щедрого лета. Пели жаворонки. Радовали глаз ухоженные виноградники. Благоухали сады. Он дышал полной грудью.
…Лицемерные речи инквизиторов, прикрывающие цинизм крючкотворства, хитроумные дознания,
Его «Диалог» на столе генерального комиссария. Покаянная хламида. Унизительный обряд отречения…
Если бы тебе, Галилей, пришлось все начинать сначала, решился бы ты издать свою книгу, зная, что тебя ждет? Готов ли ты был заплатить такую цену?
Да, тысячу раз да, и несравненно большую!..
Галилей чувствовал необыкновенный прилив сил. Точно не было за плечами злых недугов и семидесяти нелегких лет. Он шел и шел вперед.
Он прошел пешком целых четыре мили.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
«ТЮРЬМА МОЯ, АРЧЕТРИ…»
В Сиену Галилей приехал вполне бодрым. Асканио Пикколомини, архиепископ, в доме которого Галилею велено было поселиться, принадлежал к числу его давних почитателей. Он окружил его вниманием и заботой. Галилей жил в прекрасных покоях, обставленных дорогой мебелью. Но он меньше всего думал об отдыхе. Раз он вырвался из лап инквизиции, то должен написать свою книгу о механике и закончить многолетние исследования проблем движения. Давно уже работа так не спорилась.
Он пробыл в Сиене только две недели, когда замыслил снова прибегнуть к помощи Фердинандо. Срок его заточения, писал Галилей, целиком зависит от папы. Милость окончательно освободить его Урбан, как полагают многие, зарезервировал для просьбы великого герцога. Было бы хорошо, если бы их высочество обратился к папе и указал, что столь долгое неисполнение придворным математиком его обязанностей причиняет неудобства. Даже чины Святой службы думают, что такое заступничество не будет отклонено.
Из Флоренции запросили мнение Никколини. Тот счел ходатайство преждевременным. Фердинандо согласился: подождать надо хотя бы месяца два!
О том, как флорентийцам объявляли об исходе его процесса, Галилей узнал от Марио Гвидуччи. Собрав в помещении инквизиции людей, известных близостью к осужденному, огласили приговор и отречение. Его обрекли на бессрочное заточение по усмотрению Святой службы! Более того, Галилей обязан доносить на каждого, о ком узнает, что тот держится мысли о движении Земли.
Святая служба хотела запугать ученых, но сама, похоже, не очень-то верила в действенность своих мер. Через три недели после письма Гвидуччи озабоченный Боккинери, один из самых доверенных людей великого герцога, шурин Винченцо, предупреждал Галилея, что буря еще не улеглась. Некий священник, кажется секретарь здешней инквизиции, говорил, что во Флоренцию и Пизу то и дело приходят предписания разузнать и сообщить, подавлен ли Галилей приговором и не устраивают ли тайных сборищ его друзья и ученики.