Галилей

Штекли Альфред Энгельбертович

«День третий» отличался по форме от двух предшествующих; собеседники читают и обсуждают латинский трактат Академика — так здесь, как и в «Диалоге», называют самого Галилея.

В «Дне третьем» говорится об одном из главных его открытий, совершенном четверть века назад: тела разного веса, если не принимать во внимание сопротивление воздуха, падают с одинаковой высоты в одно и то же время, движение их — равномерно-ускоренное. Галилей разбирает падения тел во всем их многообразии, изучает сочетания падения по вертикали и по наклонной плоскости. Он исследует, как при изменении условий изменяется время падения.

В «Дне четвертом» Сальвиати

продолжает читать и комментировать латинский трактат. Речь идет о движении бросаемых тел.

Если Галилей и не изложил закона инерции во всеобъемлющей формулировке, он тем не менее пришел к выводу: «Когда тело движется по горизонтальной плоскости, не встречая никакого сопротивления движению, движение его является равномерным и продолжалось бы постоянно, если бы плоскость простиралась в пространстве без конца».

«Если же плоскость конечна и расположена высоко, — говорилось далее в трактате, — то тело, имеющее вес, достигнув конца плоскости, продолжает двигаться далее таким образом, что к его первоначальному равномерному беспрепятственному движению присоединяется другое, вызываемое силою тяжести, благодаря чему возникает сложное движение, слагающееся из равномерного горизонтального и естественно-ускоренного вниз; его я называю движением бросаемых тел».

Здесь излагается открытие Галилея, имевшее первостепенное значение для баллистики: тело, брошенное под углом к горизонту, движется по траектории, представляющей собой параболу, если пренебречь сопротивлением воздуха. Галилей выяснял и практическую ценность этого открытия: показывал, как найти угол возвышения, обеспечивающий наибольшую дальность полета артиллерийских снарядов, и приводил исчисленные им баллистические таблицы. Принцип сложения скоростей двух движений, из коих одно «естественное», а другое «насильственное», был очень плодотворен не только для механики. Он открывал новую главу и в философии, поскольку устранял столь существенное для доктрины перипатетиков различие движения «естественного» и «насильственного». Это явилось новым торжеством математического метода Галилея: он разрушил один из краеугольных камней схоластической философии.

Работа, напряженная работа скрашивала дни вынужденного уединения. Ему было запрещено покидать Арчетри и показываться во Флоренции. Собственный дом, прежде шумный и гостеприимный, стал местом его заточения. Теперь в конце своих писем рядом с датой Галилей нередко делал приписку: «Из Арчетри, тюрьмы моей».

Фульдженцио Миканцио, ближайший сподвижник Паоло Сарпи, всю жизнь питал к Галилею самые добрые чувства. С грустью вспоминал он те далекие, безвозвратно ушедшие времена, когда в Венеции за бокалом вина они вели нескончаемые беседы. Процесс Галилея Миканцио воспринял с возмущением. Он считал своим долгом делать для опального друга все, что было в его силах. Если Галилей захочет что-нибудь опубликовать, то он, Миканцио, к его услугам!

С нетерпением ждал Миканцио присылки первых листов новой работы Галилея. Как назло, стояли страшные холода, дороги покрылись льдом, и почтовые курьеры безбожно опаздывали. Когда же долгожданные страницы попали к Миканцио, он пережил часы истинного наслаждения. Галилей подарит миру удивительную книгу! Напечатать ее, полагал Миканцио, можно будет прямо в Венеции. Трудности, писал он Галилею, вряд ли возникнут, хотя здесь инквизитором заяц, который от всего дрожит, но, надо думать, противиться такому сочинению он не

посмеет.

Процесс Галилея оживил интерес и к прежним его работам. Книготорговцы думали погреть на этом руки. В Венеции один типограф пожелал переиздать «Рассуждение о телах, пребывающих в воде». Миканцио обещал ему помощь и отправился за разрешением к инквизитору. И тут его ждала неожиданность. Ни о каком переиздании, заявил инквизитор, не может быть и речи. На этот счет у него есть категорический приказ из Рима. Здесь какое-то недоразумение, возразил Миканцио, вероятно, имелось в виду сочинение относительно Коперниковой системы.

Нет, твердо сказал инквизитор, печатать запрещено вообще все сочинения Галилея, как изданные, так и подготовляемые к изданию.

Что за варварское распоряжение! Ведь нельзя же подвергать запрету книги, которые никак не касаются осужденной мысли о движении Земли. Запретить печатать вообще все» что только не выйдет из-под пера Галилея? Невзирая на смысл написанного? Лишь потому, что это сочинено именно им?

— А если Галилей, — не удержался Миканцио от ехидного вопроса, — пожелает напечатать «Верую» или «Отче наш», то ему тоже не разрешат?

Инквизитор еще раз повторил, что все работы Галилея независимо от содержания печатать запрещено.

Миканцио был в ярости. Срывался не только замысел перепечатки «Рассуждения о телах, пребывающих в воде», но и дело куда более важное — публикация новых диалогов. Человек, написавший ценнейшую книгу, негодовал Миканцио, подвергнет себя опасности наказания, если захочет ее издать! Но она не должна погибнуть. За две тысячи лет ничего подобного в философии не «было создано, и лишать этого мир было бы преступлением перед человечеством!

Раз и в Венеции издать диалоги невозможно, то печатать их надо за пределами Италии, но так, чтобы это не повредило Галилею. Но ведь наверняка возникнет вопрос, как рукопись там очутилась. Миканцио готов был взять вину на себя. Галилей, мол, дал ему почитать свое новое сочинение, а он из любознательности снял копию и позже своевольно отправил ее в типографию. Одно не вызывало сомнений: печатать книгу надо во что бы то ни стало!

О беседе Миканцио с инквизитором и выводах, из этого следующих, Галилей узнал в середине февраля 1635 года. Надежды на Венецию рухнули — искать придется иные пути.

Больше половины задуманной книги было готово. Теперь он напишет остальное. Папа римский, второй уже, пытается заставить его молчать. Но он, Галилей, не ради подленькой свободы, бездеятельной и безгласной, согласился принести отречение. Он издаст свою новую книгу. Издаст вопреки всем запретам — в любом краю еретиков, где только существуют печатные стайки.

В этом, только в этом, единственный смысл его отречения.

Рисковать Галилей был готов, но не собирался идти на авантюру. Осмотрительность ему не изменила. Выход в свет новых диалогов, ясно, не оставит Урбана равнодушным. Узник инквизиции, которому он постоянно отказывает в помиловании, издает книгу, да еще руками еретиков! Это сделано без его ведома? Друзья советовали поместить списки его новых диалогов в крупнейшие библиотеки. Если кто вдруг возьмет и напечатает их в одной из протестантских типографий, то какой спрос с автора? Ему останется лишь горестно вздыхать. Разве он в силах воспрепятствовать незаконным изданиям, если это не может сделать и Святая служба? Это какой-то злоумышленник переписал его диалоги в публичной библиотеке и отдал печатать!