Галилей
Шрифт:
Франческо Ринуччини, тосканский посол в Венеции, был давним и испытанным другом Галилея. Тот был ему многим обязан. Через Ринуччини шла его тайная переписка с Венецией. Возможность пользоваться дипломатической почтой избавляла от великих неприятностей. Рукописи Галилея посол передавал Миканцио, а тот отправлял их дальше. Читать письма Ринуччини было всегда интересно, обсуждал ли он научные вопросы, писал ли о любви к стихам Ариосто или делился новостями.
Ему приходилось ездить в Падую. Как-то на улице он принял Личети за бродячего певца и удивился, узнав, что это первый философ Болоньи, приехавший печатать очередной свой опус. Позже, в книжной лавке, он слышал, как рассыльные потешались над безумным желанием этого «великого перипатетика» писать и против Галилея. Ринуччини сам чуть не свихнул себе челюсти от смеха, когда книготорговец рассказывал,
В письмах Ринуччини часто затрагивал важные научные проблемы. Недавно он испытал огромную радость: найден решающий довод в пользу Коперниковой системы, обнаружен годичный параллакс фиксированных звезд! Об этом ему не раз писал Пьерони, настаивая на точности своих наблюдений. И вдруг настроение Ринуччини заметно испортилось: у одного книгоиздателя он пролистал наиновейшее сочинение. Там говорилось, что если бы Солнце на самом деле было в центре мира, а Земля вращалась бы вокруг него, то мы никогда бы не видели ночью половины неба. Раз мы видим именно половину неба, то, следовательно, не Солнце, а Земля находится в центре вселенной, и Коперник, стало быть, неправ. Ринуччини не знал, как отнестись к этому аргументу, и просил Галилея избавить его от сомнений.
«Открытие» Пьерони Галилей воспринял скептически. Он сам долго и безуспешно искал звездный параллакс и в конце концов убедился, что существующие телескопы сделать этого не позволяют. Он даже предложил оригинальный метод нахождения звездного параллакса. Но это дело будущего, прежде надо еще создать куда более совершенные инструменты. Поэтому были все основания усомниться в правильности сообщений Пьерони. Ошибка могла проистекать от многих причин. Но звездный параллакс наверняка будет обнаружен и явится неопровержимым доказательством правоты Коперника.
Характернейшая ситуация! Церковь осуждает и проклинает Коперниково учение, а многие добрые католики без зазрения совести продолжают искать аргументы в его защиту и испытывают величайшую радость, полагая, что нашли таковые! Как бессильны всевластные повелители, пытающиеся своими запретами положить предел человеческой любознательности! Как смешон Урбан со своим «решающим аргументом» против движения Земли! Книгу Коперника дозволяют читать только с особого разрешения властей, его, Галилея, по-прежнему считают узником инквизиции, а много ли от этого проку? Стала ли Птолемеева система крепче и уменьшилось ли вольнодумцев?
Галилей полон иронии. Как во времена «Послания к Инголи», он пускается в рассуждение, за которым скрыта насмешка.
«Ложность Коперниковой системы, — отвечает он Ринуччини, — никоим образом не должна ставиться под сомнение, и особенно нами, католиками, поскольку непреложный авторитет священного писания, истолкованный в единодушном согласии высшими знатоками богословия, удостоверяет недвижимость Земли, поставленной в центре, и движение Солнца вокруг оной. Кроме того, предположения, в силу которых Коперник и разные его последователи выдвигали противоположную точку зрения, все опровергаются убедительнейшим аргументом, основанным на всемогуществе божьем, — господь мог различными, даже бесконечными способами, сотворить мир, который, по нашему мнению и наблюдению, кажется сотворенным именно одним определенным образом: мы не должны желать умалить власть бога и упорно держаться того, в чем мы можем заблуждаться. И так же, как я считаю недостаточными Коперниковы наблюдения и предположения, так и — еще в большей степени — нахожу ложными и ошибочными наблюдения и предположения Птолемея, Аристотеля и их последователей, поскольку их несостоятельность можно весьма ясно обнаружить, не выходя за пределы человеческих рассуждений».
О, Галилей мастерски умеет высказывать то, что находит нужным. Ложность Коперниковой системы не подлежит-де сомнению, поскольку недвижимость Земли удостоверена богословами на основе библейских текстов. Что же касается Птолемеевой системы, то, дабы доказать ее несостоятельность, не надо даже прибегать к авторитету священного писания — это легко сделать с помощью «человеческих рассуждений».
«Вы, ваша милость, — продолжает Галилей, — говорите, что ввергнуты в растерянность и волнение аргументом, основанным на том, что мы постоянно видим половину неба над горизонтом, из чего, вслед за Птолемеем, можно заключить, что Земля находится в центре звездной сферы и удалена от нее на полудиаметр великого круга. Я отвечу тому автору, что на самом деле не видно половины неба, и буду возражать ему до тех пор, пока он не докажет, что
«Ложность Коперниковой системы никоим образом не должна ставиться под сомнение, и особенно нами, католиками…».
По дороге в Венецию, на капитул своего ордена, Кастелли с разрешения начальства отпраздновал пасху в Тоскане. Несколько дней он провел в Арчетри. Галилей приглашал приехать и Кавальери, но тот не смог из-за болезни.
Бенедетто много рассказывал о работе, но еще больше — о своем ученике Эванджелисте Торричелли. Он и раньше писал о нем Галилею. Эванджелиста удивительно талантлив! Десять лет назад он изучал у него основы геометрии, но потом самостоятельно, без чьей-либо помощи, достиг поражающих результатов. Многие теоремы, относящиеся к учению о движении, доказанные Галилеем, он доказал по-своему и с неменьшим блеском. Эванджелиста терпеть не может метафизических словопрений, это прирожденный математик. Галилей убедится, что на проложенный им путь ныне вступил человек, который покажет, сколь обильны всходы от посеянных им семян. Скоро он увидит, как Торричелли прославляет великую Галилееву школу!
Бенедетто вручил Галилею письмо Торричелли. Тот называл его своим далеким учителем: он стольким обязан его книгам! Торричелли передал ему с Бенедетто рукопись своего сочинения «О движении». Как только Галилей познакомился с ней, то тут же пригласил Торричелли к себе.
Эванджелиста не раздумывал: это огромная честь — помогать Галилею! Но сразу ехать он не мог, ибо взялся вместо Кастелли читать геометрию и фортификацию. А тот застрял в Венеции на все лето: когда кончился капитул, правительство республики, обеспокоенное занесением лагуны песком, обратилось к нему, как виднейшему специалисту по гидротехнике. Потом у Торричелли умерла мать. Утешение он искал в работе: закончил и переписал начисто свою новую книгу «О твердых сферических телах». Жаль, что он не родился несколькими десятилетиями раньше, — тогда было бы больше возможности преодолеть свои недостатки под руководством великого флорентийца!
Галилей не переставал удивляться Торричелли: с каким изяществом доказывал он теоремы, вызывавшие затруднения у самого Архимеда!
Приехать в Арчетри Эванджелиста смог только в октябре 1641 года.
Занятый в университете, Реньери остыл к Медицейским звездам. Зачем спешить, если от голландцев нет ответа? Он хотел закончить свои расчеты летом, но ничего не сделал. Галилей его больше не ждал. Найденный им метод определения долготы вопреки всему должен быть принят голландцами! Он стал объяснять Вивиани, как составлять таблицы расположения Медицейских звезд. Тот разделял целеустремленность учителя: дело надо довести до конца!
В ту пору Галилей много размышлял об устройстве часов, которыми удобно было бы пользоваться на корабле. Без таких часов его метод определения долготы оказался бы неприменим. Часы необходимо снабдить маятником! Сын, неплохо разбиравшийся в механике, помогал ему. По указаниям слепого отца он набрасывал чертеж будущего часового механизма. В доме царил дух напряженной и целеустремленной работы.
Это были чудесные дни. В Арчетри часами беседовали трое: Галилей, Торричелли и Кастелли, возвращавшийся из Венеции. Миканцио признавался, что очень им завидует. Но еще острее воспринял весть об этой встрече Бонавентура Кавальери. Давно мечтал он о дне, когда вместе с Галилеем и Кастелли, составивши некий триумвират, будет обсуждать волнующие их темы. Теперь триумвират собрался, но третьим был не он, а Торричелли. Бонавентуру опять мучил тягчайший приступ подагры. Не то что передвигаться — написать письмецо, лежа в постели, стоило ему огромных усилий. Душою он был в Арчетри, но болезнь измотала его вконец. Он должен терпеть, внушал себе Кавальери, покуда милосердный господь не избавит его от злосчастной жизни..