Garaf
Шрифт:
— и все вокруг подхватили развесёлое вслед за прихлопывающим в ладоши мальчишкой — обнявшись и раскачиваясь, орали с явным удовольствием:
— Ну–ка — мечи стаканы на стол! Ну–ка — мечи стаканы на стол! Ну–ка — мечи стаканы на стол — И прочую посуду! Все говорят, что пить нельзя, Все говорят, что пить нельзя, ВсеПод общий хохот кружки пустели и наполнялись. Могло показаться, что про Гарава забыли, но вскоре кто–то крикнул: «Ещё песню!» — и его крик подхватили.
— Мужики, я совсем пьяный! — засмеялся мальчишка, пытаясь встать из–за стола. Кашлянул. — Ладно, я сидя, угу?
Но голос оруженосцу пока не изменил — и легко перекрыл шум (не все слышали, что продолжается концерт), придавив его.
— Налейте на прощанье чашу мне! Я не оставлю ни глотка на дне! В далекую дорогу, по которой нет возврата, Я отправляюсь на лихом коне! Пусть черный волк у стремени бежит, Пусть черный ворон за плечом летит, Серебряной подковой в небесах веселый месяц Удачу обещает мне в пути! Мой меч не заржавеет на стене! Судьба еще подарит битвы мне!Гарав выхватил Садрон и ловко перекинул его из руки в руку под общий одобрительный смех:
— Как знамя разметал по небесам полночный ветер Закат в кроваво–яростном огне! Примчится смерть на черном скакуне — И, как сестра, протянет руку мне! Холодный лунный луч дорогой упадет под ноги — И в небеса мы повернем коней! Налейте на прощанье чашу мне! Я не оставлю ни глотка на дне! В далекую дорогу, по которой нет возврата, Я отправляюсь на лихом коне! [129]129
Стихи Тэм Гринхилл.
Это и было последнее, что он помнил связно…
…Сказать, что утром Гараву было плохо — значило, не сказать ничего.
В конце концов, это нечестно, мрачно размышлял он, склонившись над бочкой, покачиваясь и кривясь от мерзкого вкуса во рту и боли, катающейся в голове на тройке с бубенцами. Нигде не сказано, что воин добра и защитник правого дела может так мучиться с похмелья. Нигде не упоминается, что поборник справедливости может столько выжрать винища и заблевать весь двор (он мучительно рыгнул). Эти страдания по опредению — удел слуг зла, и поделом им. Ему–то за что?!
Ох,
Ва–аб–ще–е–е…
Ваще. Ульп.
— Уууууу… — печально сказал мальчишка и отвесно сунул голову в бочку. Стало полегче, холод как бы обволок боль коконом. Непрочным — двинешься — и порвётся, поэтому Гарав испытал сильнейшее желание утопиться, чтобы не мучиться снова.
Нет. Он решительно выдернул голову на волю и, приглаживая волосы обеими руками, качаясь и временами длинно вздрагивая всем телом, отправился искать Фередира. Далеко не ушёл — уткнулся лбом в стену через пару шагов, раскорячился, кое–как расшнуровался и стал сливать под стену вчерашнее вино, резко запросившееся наружу — хорошо ещё, там, где положено природой на этот раз. Только потом смог и правда переключиться на поиски.
Утро было мерзейшее, и не только от похмелья. Стоял туманище, было сыро и промозгло. Пили, видимо, вчера все или почти все — Гарав пару раз перешагнул через в дупель пьяных соратников, спавших прямо под заборами. Сунулся в корчму — там было то же самое, только трое или четверо ещё сидели за столом и орали похабную песню про сложные и весёлые взаимоотношения орка и волколака.
— Фередир где? — сипло спросил Гарав, но ответа не дождался.
Снаружи сорвался с крыльца, поскользнувшись на ступеньках — удержался на ногах только потому, что вцепился в перила. Пробегавший мимо вчерашний кухонный мальчишка хихикнул и ускорил бег. Гарав хотел догнать его и дать пинчища, но передумал и полез на сеновал над конюшней — как по наитию.
Ну конечно. Фередир был там. Лежал голый в обнимку с девчонкой своих лет и взрослой женщиной, одетыми примерно так же.
— Вставай, алкашня, — Гарав дёрнул его за ногу и, морщась, спустился с лестницы.
Фередир слез с чердака не сразу — сумрачный , растрёпанный, волосы — набиты соломой. Наступил в грязь, выругался и спросил, шнуруя куртку:
— Что за жизнь такая!!! Сапоги мои где?
— У шлюх своих спрашивай, — буркнул Гарав, с трудом умащиваясь на нижней перекладине заплота вокруг конюшни.
— Это не шлюхи, а вполне почтенные селянки… — Фередир поглядел наверх. — Только я не помню, откуда они взялись.
Сверху упали сапоги и послышалось хихиканье. Фередир сел на край яслей и стал обтирать ноги соломой. Гарав скривился:
— Да помой же, вон бочка.
— Нннне, — Фередир зябко дёрнул плечами и спиной. — Не могу. Хы–хы–хылодно.
Гарав кивнул согласно. Ему тоже казалось, что кожа обрела какую–то особую — неприятную и болезненную — чувствительность. Кроме того, взгляды коней — они высунулись наружу — были полны укоризны.
Но, если честно… Гараву стало легче.
Эйнор прорысил по улице, брезгливо оглядываясь. Нет, он не собирался ругаться или кого–то укорять. В любом случае. А особенно сейчас.
Сейчас, когда он видел двухтысячный отряд холмовиков, перекрывший путь к мосту — и ещё не меньше тысячи, занявших предмостные броды. Его отряд обошли. Обошли просто потому, что они — пешие — лучше знали свои места. А его людей сковывал раненые и груз. Будь оно всё проклято… И, если не освободить хотя бы брод, застрять тут — то не исключено, что и его пехота и подошедшая конница окажутся зажаты между холмовиками — ведь наверняка подойдут и ещё! — и ангмарской армией, которая движется с севера. И дожидаться помощи Арафора было опасно — княжич мог и не знать ничего о происходящем. А мог узнать слишком поздно.
Да уж. Он бы и сам не прочь был напиться. Но сейчас требовалось не пить, а поднять своих.
И придумать, как быть.
Глава 45,
в которой исполняются слова нуменорца.
К полудню ударил мороз. Резкий, сковавший воду у заберегов. Вышло солнце, и зелень на деревьях и кустах по берегам висела жухлыми фунтиками.
Эйнор смотрел на тела на отмелях и берегу. У холмовиков были необычные для них лучники, и попытка переправы обошлась в полотора десятка убитых. Сейчас Эйнор отдал бы всё — всё!!! — за десяток эльфийских лучников… и время. Время. Он почти физически ощущал, как с тыла идёт на его отряд от моста другой отряд врага. Часа два — и они тут.