Garaf

Верещагин Олег Николаевич

Соперник между тем громко что–то сообщал всем, передав снизку шкурок гордо задравшему нос пацану. Видимо, тут этот стрелок был признанным чемпионом — в его победе явно никто не сомневался.

Между тем Гарав вовсе не собирался за здорово живёшь расставаться с арбалетом и подставлять спину под ремень рыцаря. И даже более — оруженосец был почти уверен в победе.

Дело в том, что он — ещё рассматривая шкурки — сообразил важную вещь. Конечно, местные с этими арбалетами, можно сказать, рождаются. Но едва ли им надо стрелять на дальность. Такой лес ограничивает

мир десятком–другим шагов. Тут важно уметь подобраться к врагу — бесшумно и как можно ближе. А Гарав легко стрелял на 60 метров из «эскалибура», а из развлекательного «арлета» за десяток метров попадал в муху. Местные жители едва ли вообще могли себе представить, что такое бывает и может кому–то пригодиться. Иначе, оценив «машинку» приезжего, они просто не стали бы нарываться на соревнование.

Линия стрельбы была аккуратно выложена белыми камешками. И местный стрелок подошёл к ней, заряжая арбалет… ага! Он заряжает его с упором в живот. И руками — правда, обеими. Слабенькая тетива. И лук тоже… конечно, если сравнивать с арбалетом гномов.

Гарав зарядил оружие. И заметил, что вокруг запереговаривались. Но это уже было всё равно. Соревнование так соревнование.

Жестами местный объяснил, что сначала будем стрелять по кабану. (До него было метров двадцать, и дальше стояли только носорог и медведь.) Поднял три пальца — три стрелы. И жестом предложил гостю стрелять первому.

Гарав поднял арбалет и тут же выстрелил — фактически одним движением. Мишень пошатнуло, зрители вякнули — и притихли. Стрелы в мишени не было.

Потому что она торчала в дереве на окраине росчисти — метров за пятьдесят от линии стрельбы. Исследование, проведённое мальчишками, показало — стрела попала за ухо.

Две другие стрелы Гарав всадил под лопатку и в глаз — они тоже улетели дальше. Местный с задумчивым видом почесал нос и тоже начал стрелять.

Его стрелы практически повторили попадания Гарава. Но остались торчать в мишени. Жестом местный предложил стрелять в медведя. Но Гарав покачал головой, снова заряжая арбалет. И показал на дерево за росчистью — ель, украшенную оранжевыми лишаями, выделявшуюся среди прочих даже в чаще. До неё было метров сто. На столько Гарав из арбалета не стрелял никогда. Но с другой стороны — гномский арбалет — не спортивная машинка.

— Вон та ель, — сказал Гарав. — Фередир, поставь там что–нибудь.

Тот кивнул, поманил с собой троих пацанов, и они оттащили туда, к ели, всё того же кабана. Вернулись бегом. Местные мальчишки смотрели обиженно и даже враждебно. Чемпион выглядел уныло, но ещё бодрился — кажется, всё–таки не верил, что такое возможно…

…Возможно.

Гарав попал все три раза, и местный только рукой махнул, когда ему явно стали предлагать попробовать выстрелить. Буркнул что–то, но, когда отдавал шкурки Гараву, пожал ему локти с искренним восхищением и в движениях — и во взгляде.

И вздохнул.

* * *

Сидя у шалаша, Гарав любовался мехом. Он как–то не воспринимал эти шкурки, как большие деньги. Если золото и серебро были близко к людям и в Пашкином мире, то меха, хоть и дорого

стоили, не соотносились с «богатством». Но мех был красивым, что спорить. Казалось даже, что на нём играет солнце, которое если и было — то за кронами елей.

Фередир сидел наискось, резал на подобранной деревяшке какой–то сложный узор, мурлыкал простенькую песенку — такую простенькую, что не прислушаться было нельзя…

— Я пpоснулся pано утpом, оседлал опять коня.

Поднялась тpава степная, снова в даль меня маня.

Я скачу навстpечу солнцу и смеюсь в его тепле.

Есть лишь счастье гоpизонта для pожденного в седле.

Степь pаскинулась шиpоко и цветаста, как ковеp.

Звонок голос дpуга–pога, конь силен и меч остеp.

Я пою, и эта песня вдаль несется сpедь полей:

«Есть лишь счастье гоpизонта для pожденного в седле!»

Обгоняя летний ветеp, конь несет меня стpелой.

Только он на целом свете мне и дpуг, и бpат pодной.

Для дpугих шелков богатство, златый кубок на столе -

Есть лишь счастье гоpизонта для pожденного в седле.

Мудpецы в высоких шапках пусть ведут извечный споp.

Я ж познал, что все живое с самых Сотвоpенья поp

Без пpичины не pодится и не сгинет на земле…

Есть лишь счастье гоpизонта для pожденного в седле…

Стихи Анариэль Ровен.

— Волчонок, а почитай что–нибудь.

Гарав ещё раз тряхнул шкурки, отложил их, потянулся. Он и не думал возражать — наоборот, после стольких дней молчания… Пару секунд мальчишка думал, что прочесть. И вспомнились стихи, которые писала одна женщина, уже взрослая — с ней Пашка познакомился в Интернете. Их Гарав тоже перевёл. На одной из вечерних стоянок у костра, когда думал о… о Мэлет. А просто и сейчас легко вспомнил перевод. Помедлил ещё немного — и…

— Я себя ведь раздавала по кускам,

Не боялась и ходила по мосткам,

И поскрипывали мерно мостки,

А под ними воды огненной реки.

А сегодня, что за диво со мной?

Я из дому ни рукой, ни ногой,

А в светлице полумрак полусвет…

Сколько дней прожито в ней, сколько лет.

Мне и воля уже не нужна,

В чистом поле пролегла борозда,

Словно след лежит на сердце моем,

Хорошо так было нам в ней вдвоем.

А потом ругали матерь с отцом…

Опозорила я весь отчий дом!

Запирали на тяжелый засов,

Выпускали во дворы злобных псов.

Посадили меня в темный чулан,

Жениха нашли, будь он окаян!

А мил друг мой убежал на войну,

И забыл давно про ту борозду.

Завтра бабки снарядят под венец,

Прослезится в церкви старый отец,

А невеста ни жива, ни мертва,

И бежит за ней вприпрыжку молва.

Ты вернись, вернись, мой сокол шальной,

Забери свою голубку с собой,

Но в ответ мне только тишь–тишина,

И сквозь щелку светит мутно луна.

Темной ночью распахнула окно…