Garaf
Шрифт:
Бесконечному крику иного рожденья
Я иду по волнам в догорающем свете
Опасаясь поверить в свое отраженье
И расступится мгла, и отступит беда
Я узнаю тебя по сиянию глаз
Ты меня позовешь, и сомкнутся ладони
Я вернулась домой, только имя не вспомнить
Только кто–то снова будит меня
По велению нового дня
Стихи барда Тэм Гринхилл.
… — Мэлет!
Гарав сел.
В шалаше была возня. Костёр горел, но слабенько, только–только
— А я тебя будить собирался. Вставай.
Гадая, вслух он кричал или про себя, мальчишка начал одеваться.
— Доспехи… — начал он.
— Да, — отрезал Эйнор…
…Снаружи была темнотища. Гарав почти врезался в кого–то и схватился за меч, но сообразил, что этот тот старый пень, шаман, терпеливо ждавший возле шалаша. Старик посторонился, что–то прошамкал, прошуршал амулетами в волосах и на поясе. Мальчишка стал седлать коней. Они вели себя странно — как будто чем–то были напуганы… или и правда были? А шаман пялился в спину мальчишки, и Гарав даже пару раз передёрнул плечами — а потом даже перевёл дух, когда услышал сухое шуршание металла — из шалаша выбирались Эйнор и Фередир с вещами.
— Заседлал? — спросил Эйнор (его шлем тоже тащил Фередир).
— Готово, — кивнул Гарав, придерживая стремя Фиона.
— Коней поведём в поводу, — сказал рыцарь. — И держите их крепче. Если взбесятся — погибнут… Ведит, Эйно–Мэййи.
Глава 19 -
короткая, в которой выясняется, что такое «не везёт» и куда это «не везёт» может завести.
Шли долго. Гарав всматривался в темноту и понимал, что неплохо видит в темноте — за ним и раньше такое замечалось, но сейчас зрение стало острей. Казалось, что по сторонам нет–нет да и промелькнёт такое, на что и смотреть–то не хотелось…
…Около каменной плиты старый шаман остановился и как–то весь осел. Сказал хрипло:
— Я жалею теперь, что взялся помогать тебе, Эйнор сын Иолфа. Тяжело быть зерном в зернотёрке — сколько ни кричи, просыпешься мукой и будешь съеден; и не всё ли равно — кем?
— Мы уедем прямо отсюда, — сказал Эйнор на адунайке. — Говори на нашем языке, мои оруженосцы должны понимать.
— Что тут понимать? — старик тем не менее перешёл на адунайк. — Они всё объяснят.
Между елями струились серые тени с алыми парными точками глаз. Три тени. Судя по тому, на какой высоте глаза были от земли — существа были размером с телёнка.
— Гауры, — сказал Фередир. Звякнула сталь. Гарав почувствовал, как волосы на голове поднимаются дыбом — он отчётливо вспомнил тех тварей — огромных волков с искажёнными душами разумных существ — которые служили «конями» для орков Ангмара.
— Не трогать мечи, — сказал Эйнор. — Держите коней. Только держите коней.
Кони хрипели и переступали с ноги на ногу — даже Фион. Гарав провёл рукой по шкуре Хсана — на перчатке остался остро пахнущий пот. Оруженосцы вцепились в поводья,
Из–за елей донёсся вой — негромкий, тонкий и какой–то дрожащий, плаксиво–жалобный. Тени приблизились, и старый шаман, оттолкнувшись посохом, взлетел на камень. Повыше, как взлетает на крышу испуганный кот.
— Старый скот, — процедил Эйнор, стоя неподвижно между остальными и гаурами, которые вышли из–за деревьев. — Их трое.
— Я звал одного! — откликнулся шаман. — Но я тебе говорил, рыцарь! Я говорил! Они его не отпустили одного, они умеют думать, не стать тебе!
— Говорил, — Эйнор повернул Калан Айар. — Хорошо. Пусть трое.
Он глубоко вздохнул и вдруг позвал:
— Тарланк! Тарланк сын Миндара, брат мой, нуменорец!
Ответом было тройное рычание. Странно разумное, насмешливое. Гауры шли через узкую сырую прогалину — один в центре, два других расходились на края, как бы охватывая Эйнора, беря в кольцо.
Кони закидывали головы и плясали на месте. Мальчишки висели на поводьях; Гарав не сказал бы за Фередира, но им самим овладевало сильнейшее, слепое желание — вскочить на Хсана и мчаться прочь, пока не утихнет сзади это сиплое горловое «уррррррррррххххрррр…». Гарав видел глаза Фередира — то ли азартные, то ли испуганные, то ли всё вместе…
— Тарланк! — крикнул снова Эйнор, и мальчишки увидели, как его волосы раскидал на два тёмных крыла невесть откуда рванувшийся ветер. — Тарланк!! Тарланк!!! — голос нуменорца стыл похож на пение боевой трубы — и голубым светом брызнуло из его вскинутой руки в кроны елей, в невидимое небо над ними.
Гауры припали на брюхо — два из трёх, рыча с подвизгом. Третий — или первый скорей, потому что самый большой — тяжело дыша, пошёл к Эйнору на прямых, словно деревянных, лапах. Подошёл вплотную и поднял голову — до этого бессильно болтавшуюся. Два других гаура зло рычали, стоя на месте.
Алой молнией сверкнул Бар.
Гауры — словно их спустили с привязей — бросились прочь, в чащу. А Эйнор встал на колено возле обезглавленного тела, всё ещё подёргивавшего лапами.
— Прощай, Тарланк, — рыцарь сказал это тихо, но слова его прокатились через прогалину, как гулкие свинцовые шары по каменному жёлобу. Он повёл рукой — и замершее наконец тело гаура вспыхнуло, словно пропитанное бензином чучело.
Слезший вниз старый шаман, что–то бормоча и напевая, поднял отрубленную голову зверя.
— Теперь доволен, таркан? — спросил он. Эйнор кивнул, несколько раз вонзив меч в землю:
— Долг выплачен. Мы уезжаем немедленно; ни тебе, ни твоему народу не будет худа.
— Что б вы все провалились сквозь землю, — изрёк доброе пожелание шаман и заковылял в чащу, унося голову.
Рыцарь тяжело подошёл к замершим на месте оруженосцам — они вцепились в поводья мгновенно успокоившихся коней с такой силой, что Эйнору пришлось забирать повод у Фередира силой. Нуменорец забрался — не сел, а именно тяжеловато, непохоже на себя, забрался в седло и скомандовал: