Гаранфил
Шрифт:
— Завтра попробуй у весов поработать. Что? Боишься не справишься? Это как сказать… Ну что ж… Не будем торопиться. Ты, сынок, приглядывайся ко мне, когда я товар вешаю. За руками моими посмотри. Наше дело не простое. Надо в людях разбираться. — Он задумчиво поковырял в зубах спичкой. — Люди все разные. Бывают клиенты… Поговорить о себе любят. Вот когда вешаешь ему крупу или масло, спроси — как дела? Его понесет, не остановишь. Такой забывает на весы смотреть. А ты груз быстро-быстро на весы и снимай. Но говори с ним, все время говори, — про его здоровье, как корова отелилась, почем кирпич покупал… Конечно, всех надо знать. Какой у кого характер. Вот есть такие: у тебя и в голове еще ничего нет, а им уже кажется,
Магерраму все больше нравился Мирзали. Нравилось, как он ловко подклеивает к весам густо намыленный, старый, еще царских времен, пятак, как говорит с покупателями, не выпуская изо рта сигарету, как быстро, жестом фокусника сворачивает кульки из толстенной бумаги… И Магеррам старался, очень старался, чтоб угодить своему наставнику. Он научился заваривать для него чай, беспрекословно бегал к нему домой с поручениями. Не подозревая, что лиса Мирзали проверяет его он честно возвращал «случайно» оброненные завмагом деньги. Да и Мирзали все больше привыкал к пареньку, его беспрекословному повиновению, готовности услужить. Теперь он все чаще добавлял к ежедневной пятерке еще рубль или два. «Заслужил получай», — говорил Мирзали, обнажая в улыбке мелкие, острые зубы.
Рустам-киши был счастлив. Теперь он не тревожился за судьбу сына, с удивлением подмечал, как окреп, раздался в плечах Магеррам, — горб, из-за которого столько слез пролила Зибейда над сыном, стал меньше заметен. Да и в доме сытнее стало.
Единственно, перед чем терялся Магеррам, — ревизии. На то были свои причины.
Больше всего за Мирзали обидно было. Умный, самостоятельный человек, настоящий мужчина — а стоило появиться ревизорам, Мирзали на глазах превращался в затравленного зайца — суетился, мельтешил, в глаза ревизорам заглядывал. Даже ростом меньше делался. Так же на глазах уменьшались деньги, выручка, сложенная в выдвижном ящике. Переводились пятерки (а теперь случалось — и червонцы!), что перепадали Магерраму в конце дня. А уж работы прибавлялось! Приходилось с места на место перетаскивать мешки, ящики, перекладывать сотни кусков мыла. Домой Магеррам возвращался еле живой.
Так прошел почти год; многому научился Магеррам за это время. Случалось, приболев, Мирзали оставлял Магеррама одного в своем магазинчике, и парень справлялся не хуже заведующего. Мирзали все чаще останавливал задумчивый взгляд на своем старательном помощнике. И когда экспедитору, развозившему с базы товар, понадобился подсобный рабочий, Мирзали пристроил Магеррама. На базе заметили сильного, расторопного парня, оценили, что умеет и язык за зубами держать. Короче, меньше чем через полгода Магеррам к радости родных уже работал экспедитором. Должность неброская, но в торговой системе весьма почитаемая.
Теперь он жил в райцентре, в родном селе бывал наездами, для Рустама-киши и Зибейды каждый приезд сына был праздником. Не забывал Магеррам и Мирзали. Многие покупатели стали предпочитать маленькую, тесную лавочку лисы Мирзали новому,
А вскоре случилось и вовсе невероятное — сам Абдулрагим ласково поздоровался с Магеррамом, спросил о здоровье уважаемого Рустама-киши. И хоть в продолжение короткого разговора Магеррам, почтительно, снизу вверх глядя в осанистое, под дорогой каракулевой папахой красновато-медное лицо Абдулрагима, стоял почти не дыша, с того дня многие к имени его стали прибавлять это желанное, весомое — «бек».
«Магеррам-бек…»
Он научился ладить с завмагами района, безошибочно определяя, кому стоит «подбросить» дефицит в первую очередь, а кого можно и прижать, за недогадливость. Теперь «чах-чух», получаемое Магеррамом не пятерками и червонцами, определялось… Если бы кому-нибудь довелось побывать в его маленькой квартире с отдельным входом, которую он снимал у одинокой вдовы, поразился бы обилию свертков и пакетов с модными капроновыми сорочками, кофтами, коробок с обувью, отрезов и постельного белья… В основном завмаги благодарили его тем же дефицитом, которым обеспечивал их экспедитор. Правда, иногда в карман его плаща незаметно проскальзывал и конверт с деньгами.
Вещи, одежду, ткани Магеррам выгодно продавал через спекулянтов, сам жил экономно, не привлекая внимания ни расточительностью, ни одеждой. Ни в чем не нуждались и родители. Во всяком случае, к началу войны у него уже имелась кругленькая сумма.
Уже потом, когда в районе прошел слух, что Магеррам перебрался в город и устроился где-то рабочим, многие недоумевали. «Из экспедиторов в рабочие?! Не иначе как от неприятности ушел!..» Поговорили, поприкидывали и решили, что Магеррам знает, что делает. «Этот из тех, кто сто раз отмерит, прежде чем отрезать». Но большинство завмагов искренне сожалели, потеряв такого уважаемого и своего человека.
А в общем, к тому времени никому, пожалуй, кроме самых близких, не было дела до Магеррама.
С вокзалов, призывных пунктов уходили на бой с фашистами вчерашние мальчишки. Война приближалась к Закавказью не только огневыми рубежами, но и первыми похоронками, осиротевшими без кормильцев семьями, голодом. С ночи выстраивались длинные очереди за буйволиными хвостами, хлебом. На юг, в теплый Баку, потянулись беженцы, эшелоны с ранеными, эвакуированные предприятия. Город стал задыхаться от нехватки жилья, продовольствия…
Фронт Магерраму не грозил. Мать, столько слез пролившая из-за его горба, теперь чуть не спасительным благом считала врожденное уродство сына. Покрутившись в городе, Магеррам быстро сориентировался. Самым хлебным местом был хлебозавод. Это понимал не он один; несмотря на то, что мужских рук всюду не хватало, его даже рабочим не сразу взяли. Но это было как раз то «маленькое», но доходное место, ценить которое научил его лиса Мирзали. Да и от отца нередко слышал: «Будь осторожен, сын. Жадность никого до добра не доводила. Жадный человек в один прекрасный день потеряет и то малое, что имеет. Самая большая хитрость — клевать по зернышку. Так, как это делает лиса Мирзали, дай бог ему здоровья».
Однажды — Магеррам надолго запомнил этот случай — к магазину подъехала старая, разбитая на сельских дорогах полуторка, до половины нагруженная ящиками с водкой. Магеррам быстро откинул задний борт, залез в кузов, стал двигать ящики к краю, чтоб быстрее перетащить в магазин. И вдруг слышит, как лиса Мирзали говорит незнакомому экспедитору:
— Нет, родной мой, не могу взять. Не возьму. Вези куда хочешь, а мне не нужен левый товар. С какой стати должна болеть моя голова?
Из лавки выскочил разгневанный, яростно жестикулирующий экспедитор, накинулся на Магеррама.