Гаранфил
Шрифт:
Устыдясь бог весть откуда взявшейся отчужденности, Гаранфил уложила мужа, позвонила матери (это Магеррам установил телефон в доме Бильгеис); услышав веселые голоса детей, она немного успокоилась.
— Пусть побудут у тебя, мама… У Магеррама высокая температура. Врач? Да, был. Сказал, чтоб детей пока изолировать. Кажется, грипп такой заразный. Так и объясни детям.
Они лежали в темноте на рядом стоящих кроватях без сна, без слов, опустошенные, измученные неминучей бедой. Лежали, прислушиваясь к чуть слышным шагам запоздавших прохожих, лаю собак
— Спишь, Гаранфил? — слабым, печальным голосом спросил Магеррам. Пусть бог разрушит его дом!
— Как я могу уснуть, Магеррам? Как на горячих углях лежу.
— Будь он проклят!..
Она знала, кого проклинает муж. И сама мысленно призывала возмездие на Калантара Биландарлы. Вспомнились густые, с проседью волосы, красивое, улыбчивое лицо, жгучие взгляды, воровски, за спиной Магеррама, посылаемые ей, Гаранфил. И ей… ей не было противно. Господи, она даже, помнится, юркнула в ванную к зеркалу и быстро распушила волосы над лбом. Какой стыд. Да, да, будь проклят Калантар Биландарлы: перешагнув их порог, он принес беду и пусть никогда не знает ни удачи, ни покоя. Пусть сдохнет, как пес, в одиночестве и нужде!
— Спи, Гаранфил, — он ощупью нашел ее плечо, тихонько погладил и, не встретив ответной ласки, натянул одеяло на голову.
…Сначала она увидела желтый свет, полыхнувший и погасший в окне… Хлопнула дверца машины за забором. Громкий, требовательный стук в калитку.
Они вскочили одновременно, замерли не дыша. Случалось, случалось ведь, что кто-то ошибался адресом в кромешной тьме окраинной улицы. Стук повторился уже нетерпеливый, раздраженный.
— Кто может так — среди ночи?
— Это они, Гаранфил. Оденься.
Он натянул брюки, накинул пиджак и вышел во двор.
— Кто там? — голос Магеррама медлителен, спокоен.
И грубый окрик:
— Открой!
Лязгнула щеколда, чужие шаги, приближаясь, оглушительно застучали в ее висках.
Гаранфил вышла в столовую, зажгла свет. Четверо в милицейской форме по-хозяйски прошлись по квартире. Потом один встал в дверях, а трое — лица их виделись ей как в тумане — бесцеремонно расселись на стульях.
Магеррам, не проронив ни звука, начал одеваться. Его колотила дрожь, он мучительно долго не мог зашнуровать ботинки… Гаранфил видела, как он крепко стиснул челюсти, чтоб скрыть нервное подергивание рта.
Старший из пришедших, не глядя на Гаранфил, негромко сказал:
— Можешь попрощаться с женой, детьми.
— Товарищ капитан, детей нет в доме. Никого нет, — из-за двери выглянул молоденький, пышноусый лейтенант.
— Очень хорошо, — с заметным облегчением кивнул капитан.
Магеррам шаркающими шажками подошел к Гаранфил, скорбно глазами, полными слез, огладил ее чуть примятое лицо, заплетенные в две косички волосы…
— Ну… смотри за детьми. Себя береги. Не бойся это какая-то ошибка. Выяснится, через день-два буду дома.
Она было потянулась к нему, но он резко отвернулся и вышел из комнаты, сопровождаемый работниками милиции.
Хлопнула калитка, приглушенно
В распахнутую дверь тянуло сквозняком, хлопала форточка на кухне, а Гаранфил все стояла босая посреди комнаты, не в силах вырваться из оцепенения, двинуться с места. Может быть, слезы принесли бы ей облегчение, но слез не было. Казалось, сама тишина сдавила ее осязаемой, тяжелой массой.
Едва передвигая ноги, добралась до выключателя, погасила свет, и сразу стало заметно, как за окнами сереет утро. Съежившись на диване, Гаранфил поискала взглядом луну — нет, не было в небе подруги ее сокровенных тайн. Ничего не было. Никого не было. Одиночество, тишина, будто она одна в мире. Впервые в жизни одна.
Подождала еще немного — часы пробили семь раз — и набрала телефон матери.
— Слушаю, кто говорит? — тут же шепотом отозвалась Бильгеис, значит, дети еще спали, а она не сомкнула глаз у телефона. — Слушаю.
— Ма-ма-а-а, — сказала Гаранфил и расплакалась наконец. — Мама, отведи Солмаз в школу и ко мне с детьми… Поживешь здесь.
Теперь на том конце провода всплакнула Бильгеис: все поняла, обо всем догадалась.
— Хорошо, Гаранфил. Жди нас. Я приду. Выпей что-нибудь, успокойся. Она помолчала, прислушиваясь к вздохам и всхлипам дочери. — Дети еще вчера просили котлеты. — И уже в сторону: — Да, с мамой говорю. Одевайся, Солмаз, буди братьев. Сейчас дам молоко. Ну как, кончила ты уборку, Гаранфил? Посушила ковры? Посыпала нафталином? Спрятала? И посуду спрятала, чтоб не пылилась?
Гаранфил, слушая, кивала, как будто мать была здесь, рядом, ее терпеливая хлопотунья, заранее обо всем подумавшая, — как она хитро готовила детвору к переменам в квартире. Она, Гаранфил, даже не подумала об этом, а ведь Солмаз уже во второй класс пошла… Обязательно спросит, где ковры и почему ее куклы сидят на пианино.
— Да, я поняла, мама. Приходите скорей. Скажи, сделаю, сделаю котлеты.
Она положила трубку и поплелась на кухню. За окном, выходящим в сад, вовсю щебетали птицы, на опрокинутом ведре после ночных дуэлей деловито умывался огромный, похожий на маленького тигра, кот. Щурясь на весеннем солнце, он до блеска вылизывал шерстку, оглаживал усы. И еще что-то толкнулось в сердце ее, она даже не сразу поняла что… Этой ночью зацвела алыча и на ветру белоснежными густыми соцветьями, белым облачком колыхалась в глубине сада.
«Как невеста, — у Гаранфил заныло, зачастило сердце, растревоженное смутным видением, — что-то белое-белое окутывает ее плечи, льнет к пылающим щекам, и пенье зурны, и восторженный шепоток родственников… — Господи, алыча… Не первый год цветет, почему я раньше не видела, не замечала. У этого окна, среди кастрюль и грязной посуды, уже десять лет живу… И вот горе такое в доме, а алыча цветет».
Она умылась, подобрала волосы и через несколько минут уже разделывала мясо на котлеты.
«Скорее бы пришла мама с детьми. Как давно не жили мы с ней под одной крышей».