Гарсон

Войнич Галина

Неординарные, нестандартные, обладающие и обладанием этим уязвимые, не укладывающиеся в рамки строя, строем построились, и находились даже ликующие, искренне гордые принадлежностью к общему, а кому-кому, как не им, было знать, до чего же тяжело нести по жизни нестандартность, сколь неудобно и угловато сокровище, от которого они, несущие, может быть, и сами с радостью отреклись бы, если бы знали, как это сделать:

неординарность, однажды данная, не может исчезнуть сама или по воле ее обладателя; ее, как крест, при-ходится нести, даже если крест этот кажется слишком тяжел. Хотя мне и приходилось слышать версию о том, что наличие креста сопровождается в обязательном порядке неким количеством сил, необходимых для его несения, что кто-то свыше следит за тем, чтобы всякая ноша оказалась по силам... Но это спорно, спорно...

Гарсон скептически относится к моей позиции, он считает, что следует

идти за большинством, даже если уверен в его неправоте, потому что общепринятые взгляды не дают прорастать семенам раздора. Он считает, что общественное спокойствие куда важнее самой что ни на есть гениальной индивидуальной идеи и что если расчленить коллективную массу на отдельные особи, то окажется, что всякая особь, соблюдая правила игры, остается между тем самодостаточной. Он даже уверяет меня, что личность, скрытая под покровом коллектива, имеет больше шансов на выживание, нежели личность одинокая и тем самым открытая для нападений; и если личность имеет, что сохранить в себе, то это значительно проще сделать, прикрываясь общественными идеями; и что я, претендующий на звание личности, должен быть благодарен создателям учения, дающего мне надежный способ для выживания. Я пробовал возразить ему, что одиночество - естественное свойство личности, что при утрате одиночества личность автоматически переходит в состояние коллективности и тем самым себя - как личность - уничтожает. И уж с чем я совсем не могу согласиться, так это с необходимостью общественного пользования мною. Чтобы не слишком сильно ранить самолюбие Гарсона, я признал, что, возможно, в его рассуждениях есть толика здравого смысла, но все-таки я горд тем, что мой голос не прозвучал в ликующем хоре, что я не доверил себя общественным оценщикам и не примкнул к примеряющим чужие одежды из чувства брезгливости к чужому.

Конечно, надо признать, что я нахожусь в более выгодном, нежели другие, положении: у меня есть Дом. Возможно, что именно этот факт сыграл решающую роль в выборе мною позиции по отношению к учению. Возможно, не имей я такого надежного убежища как мой Дом, я не сумел бы противопоставить себя остальным, и теперь не имел бы повода для тщеславного пренебрежения. Если мой Дом несовместим с миром, в котором я вынужден жить, то я перенесу этот мир в мой Дом и буду жить в нем.

"Твой Дом - твоя крепость", - говаривала тетушка, родная сестра моей матери, от которой я и получил в наследство Дом. Тетушка носила черные кружевные митенки и уверяла, что руки в перчатках напоминают ей птичьи лапки. "Ты царь - живи один", - говорила она и царапала кружевом мои щеки. В своем саду (а у тетушки имелся когда-то маленький садик) тетушка безжалостно выпалывала все, кроме двух-трех растений, чем-то ей приглянувшихся, и жаловалась знакомому садовнику, что, несмотря на активный уход, растения ее чахнут и гибнут, чахнут и гибнут... Садовник, знаменитый своей практикой, посоветовал тетушке быть терпимее к многообразию и не пытаться вычленять отдельные особи, дабы не нарушать естественную гармонию множественности. Тетушка к совету не прислушивалась и продолжала настойчиво выпалывать свой садик, пока он не превратился в кусочек пустыни.

– Кому, как не тебе, унаследовать этот Дом, если ты умудрился унаследовать у нее все остальное?
– скептически поджимала губы моя мать, переводя ревнивый взгляд с моей фотографии на тетушкину. У нее всегда были нелады с тетей.
– По крайней мере, сумей не закрыться в нем наглухо. Если не сумеешь держать распахнутыми двери, то приоткрой хотя бы форточки.

Я объяснял, что если мой Дом и имеет какое-то значение, то исключительно благодаря наглухо закрытым дверям и окнам, и осторожно напоминал ей, что и у нее есть свой маленький Домик, в котором по вечерам она зализывает свои раны.

– Уж если ты хочешь быть до конца объективным, - обижалась она,

– то упомяни и о тех, кто совсем, совсем не имеет Дома, а между тем, они как-то справляются со своей жизнью.

Так не бывает. Такого не может быть никогда. Никто не может донести себя до конца в целости и сохранности без хотя бы хлипкого, хотя бы крохотного, хотя бы призрачного Домишечки. Чем больше Дом, чем крепче его стены, тем безопасней чувствует себя тот, кто в нем укрылся.

А ведь бывало, бывало - в хрупкой моей юности - то по нечаянности, то из отчаяния я ломал стены моего Дома, но после с особым старанием латал проемы и замазывал трещины и удивлялся беспечности сверстников, безалаберно, бесталанно использующих строительный материал на младенческие глупости.

Мой Дом огромен. Я и сам до сих пор не обошел его целиком - слишком много в нем глухих коридоров, занимательных тупичков, странных комнат и таинственных кладовочек. Иногда перед сном, для

моциона, я гуляю по Дому, нарочно выбирая незнакомые мне закоулки. Я почти всегда плутаю просто удивительно, как легко заблудиться в этом Доме даже мне, хотя я знаю его лучше, чем кто-либо другой. Но обычно я довольствуюсь двумя-тремя привычными комнатами, в которых знаю все на ощупь и даже по вечерам, при слабом мерцании свечи безошибочно нахожу все необходимое. Гарсон удивляется точности и ловкости моих действий в пределах этих апартаментов, его восхищает выразительная лаконичность моих движений, когда мне нужно что-нибудь найти или достать. Он, в отличие от меня, почти не блуждает в лабиринтах переходов и лестничных пролетов, связующих разные этажи Дома, но неуверенно чувствует себя в моих комнатах. Когда ему по долгу службы приходится пройти в другое крыло Дома, преодолев при этом бесчисленное количество подъемов, спусков и лазеек, я использую любой убедительный довод, чтобы увязаться за ним. Я догадываюсь, что мое общество не приводит его в восторг, но он, словно чувствуя, как необходимы мне наши прогулки по Дому, снисходительно соглашается взять меня с собой. Эти прогулки важны для меня еще и потому, что, следуя друг за другом по темным коридорам, мы легче беседуем, - напряженное взаимопроникновение при непосредственном нашем общении, когда мы

– глаза в глаза - пытаемся обозначить наши позиции, не способствует, на мой взгляд, нашему сближению: мы слишком разнимся. Со стороны может показаться, что между нами конфликт, но это впечатление обманчиво. Пошлый, банальный конфликт! Если бы я мог это себе позволить! Если бы я мог позволить! Парадокс в том, что между нами нет и не может быть конфликта. Хотя и понимания, или, на худой конец, обыкновенного терпения друг к другу тоже нет. Я сам виноват, я виноват, я слишком откровенен с ним, я ничего не скрываю от него из того, что составляет мою суть. Конечно, у меня есть оправдание чрезмерной моей доверчивости: могу же я, оберегая себя от других за стенами Дома, позволить себе отдушину и выговориться перед собственным Гарсоном! Я позволял ему заглядывать в самые отдаленные закоулки моей души, не догадываясь, что он, словно зеркало, копирует их, выдавая впоследствии за свои. Мне следовало быть осторожней и не позволять так откровенно разглядывать себя, стоило иногда, используя камуфляж, кое-что прятать от его любопытных глаз.

Однажды во время прогулки по Дому (Гарсон шел впереди) я вы-сказал ему свои претензии по поводу неуважительного его отношения к моим попыткам маскировки, не совсем, может быть, удачным с точки зрения опытного наблюдателя, но, тем не менее, претендующим на уважительное к себе отношение.

– Все это не более чем демагогия, - возразил Гарсон.
– Использовать маскировочные средства удобно, когда прячешься от себя. Для других ваш маскировочный халат лишь платье голого короля. На самом деле человек таков, каким его видят другие, или, если выразиться иначе, другие видят его таким, каков он на самом деле. Конечно, вы можете сделать вид, что на ваш счет обманулись и вы совсем другой, чем кажетесь, но, поверьте, никто даже и не заметит ваших стараний. Для всех вы то, что и есть, - не больше и не меньше...

То, что я есть, - бесценно. Не больше и не меньше. Да, я бесценен, хотя никто, даже моя экономка, не желает этого признать, а мой Гарсон демонстрирует свое презрительное ко мне отношение. Да, я бесценен. Я берусь это утверждать вопреки всем ханжески поджатым губам и лицемерным взглядам. Я бесценен - и никто (никто!) не сможет заменить меня ни в одну из минут моей никому не интересной жизни.

Я не знаю, когда Гарсон появился в Доме. Возможно, что к моменту моего вступления во владение Домом он уже был там, хотя я и не помню, чтобы тетушка упоминала когда-нибудь его имя. Зато я помню, как моя мать неоднократно повторяла, что тетушка не в ладах со своим вторым "я". Возможно, что под этим вторым "я" подразумевался именно Гарсон.

Положа руку на сердце, я должен признать тот факт, что не могу отказать себе в некотором снобизме по отношению к Гарсону. Я, уважая его достоинства, возможно, не менее значимые, нежели мои, не могу не обозначить границ, разделяющих нас. Тайное раздражение и даже негодование Гарсона, натыкающегося то и дело на эти границы, - одно из удовольствий, какое я могу себе позволить. Иногда Гарсон пытается сопротивляться и оспаривать свои права на положение в моем Доме. Это забавляет меня и одновременно заставляет быть все время начеку: идея, выношенная до высказывания вслух, выходит за рамки безобидного предположения. Я стараюсь сразу ставить все на свои места, не давая ему повода заметить во мне слабину, но надо признать, что Гарсон оказался не слишком понятливым и толковым учеником, он просто за пятки меня хватает, не позволяя ни на минуту расслабиться.