Гарсон
Шрифт:
2.
За завтраком (яйцо всмятку, свежий хлеб, мед и масло) Гарсон за другим концом стола с особенно загадочным выражением на лице поглядывает на меня и поливает хлеб прозрачным медом, прежде чем подать его мне. Медовые капли капают на предусмотрительно подложенный кусочек хлеба, и в них, как в маленькие лупы, видны хлебные хребты и кратеры. Гарсон аккуратен, он очень аккуратен.
Длинными, такими длинными, что они кажутся неестественными, пальцами он изящно прикасается к предметам. Я не помню, чтобы он когда-нибудь что-нибудь уронил или разбил, хотя он часто жонглирует, манипулируя одновременно тремя и более предметами сервиза. Прежде, исходя из интересов добропорядочности, я пытался запретить ему цирковые его развлечения, но позже увлекся зрелищем парящих в воздухе предметов. Это так завораживает,
– Как вам спалось сегодня?
– спросил я, чтобы разбить звонкую тишину.
Гарсон на мгновенье задержал на мне свой взгляд и принялся по-дробно рассказывать, как он провел ночь, разделяя ее на эпизоды и украшая каждый особыми подробностями. Не дослушав рассказ Гарсона о его ночных приключениях, я незаметно покинул столовую (увлекшийся Гарсон, кажется, даже не заметил этого) и пошел побродить по Дому. Я давно наметил для себя маршрут, захватывающий восточную часть Дома. Меня привлек туда живописный балкончик, почти висящий над пропастью, окаймляющей Дом с этой стороны. Некоторое время назад (неделю или год - какая разница?) я даже сделал на стенах коридора пометки мелом в виде стрел, направляющих мое движение к балкончику, но теперь я как-то незаметно сбился с пути и пошел наугад. Я не боялся заблудиться окончательно: рано или поздно я всегда оказывался в своих апартаментах (это странное свойство Дома приводить меня к исходной позиции, в каком бы направлении я ни двигался - давно перестало меня удивлять). Надо сказать, что в моем Доме почти нет окон. Вдоль коридоров под самым потолком узкие, как бойницы, щели пропускают в дневное время скупые лучики света - их едва хватает, чтобы разглядеть под ногами неожиданные ступени (собственно, это не смущает меня - мне вполне хватает окна в моей спальне, из которого открывается унылый вид на долину, с одной стороны окаймленную редкой порослью кустарника, а с другой переходящую в болото, в любую погоду туманное и насупленное).
Теперь же в конце коридора я вдруг заметил пятно света. Я невольно прибавил шаг и действительно увидел окно.
Вид, открывшийся мне, не поражал воображение ни романтично-стью, ни своеобразием. Справа была видна стена Дома, слева - все то же болото. По направлению заросшей крапивой липовой аллеи я угадал, что где-то рядом, за углом, должна находиться входная дверь.
Ставни оказались такими ветхими, что, открывая, мне пришлось придерживать их руками, чтобы они не рассыпались и не упали вниз, на камни, поросшие зарослями колючего кустарника.
Подул ветер, тревожно зашумела аллея, и я поспешил прикрыть ставни. И вдруг я увидел нечто, что привело меня в ярость.
Странно, что я не заметил этого сразу, когда выглянул в окно (удивительно, как можно иногда не видеть того, что находится прямо перед глазами): безобразно желтой краской на стене Дома были выведены цифры, означающие его порядковый номер. Не так давно, кажется, в прошлом году, меня точно так же пронумеровали и даже, кажется, под тем же номером. В тот раз Гарсон со свойственной ему невозмутимостью объявил мне об этом как о забавном, занимательном событии. Я потратил тогда массу сил и времени, чтобы соскоблить ржавую охру с благородного бордо Дома, а потом еще долго пришлось подгонять колер, чтобы совершенно скрыть рваное пятно, оставшееся после соскабливания.
Не надо меня нумеровать! Не надо меня клеймить! Не надо присваивать мне кличку, даже в цифровом выражении! Я не принадлежу никому и ничему, и никто не может принудить меня к этому, поставив на мне номерной знак принадлежности!
Первым моим желанием было немедленно схватить краску и, как в прошлый раз, замазать наглое клеймо. Я побежал к себе в комнаты, но, конечно же, заблудился и вышел как раз на тот балкончик, ради которого я и предпринял прогулку. Балкончик оказался таким ветхим и хлипким и так заволновался под ногами, что, стоило шагнуть на него и заглянуть вниз, в пропасть, как у меня закружилась голова и подогнулись колени. Я сделал шаг назад и прижался к стене. В груди отчаянно билось сердце. Я пошел по коридорам, не переставая улыбаться. Оказывается, мне может быть страшно за себя. Я отметил это с удовлетворением. Над этим стоит поразмышлять.
Но Гарсон! Гарсон! Он не мог не знать, что Дом пронумерован. Он обязан был это знать
Почему я должен терпеть рядом с собой слугу, который не только не заботится и не лелеет меня, но даже ищет мои уязвимые места, чтобы в своих целях воспользоваться ими при всяком удобном случае. Я понимал, что ставлю перед собой трудную задачу:
заменить Гарсона я мог только "на ходу", молниеносно - ни на один день я не мог остаться совсем без него. Кроме того, Гарсон избавил меня от нежелательных для меня отношений с моей экономкой - ленивой, сварливой бабой, - полностью взяв на себя обязанность давать ей указания и контролировать их выполнение.
Одна мысль о том, что без Гарсона все заботы о Доме лягут на мои плечи, приводила меня в уныние. Найти же нового Гарсона при столь мизерном моем общении с внешним миром оказывалось задачей поистине неразрешимой. Можно было, правда, воспользоваться помощью моего будущего тестя, но я никогда не мог быть уверен в предсказуемости его реакции. Он мог с сочувствием выслушать меня и тут же, поддавшись импульсу, кинуться отыскивать для меня слугу, но мог и наброситься на меня с упреками, а может быть, даже и с угрозами из-за того, что я чересчур неуживчив и нетерпелив, как было однажды, когда я посетовал ему на экономку.
Я не сказал тогда ничего обидного или унизительного об этой женщине, я считаю, что имею право на более категоричное и резкое о ней суждение. Каково же было мое удивление, когда тесть с силой ударил ладонью по столу и, багровый от возмущения, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, заявил, что не желает слышать сплетен о несчастной женщине, которая волею судьбы оказалась в полной от меня зависимости и которую я, вместо заслуженной ею признательности, унижаю и третирую, что стыдно мне, здоровому, полному сил мужчине (он сказал "мужику") возлагать непомерные обязанности на хрупкие плечи измученной женщины, вместо того, чтобы самому нести свою ношу. Я возразил, что требования, предъявляемые мною моим слугам, непритязательны, может быть, слишком даже непритязательны, тем более неукоснительного их исполнения должен я требовать, но будущий тесть ничего не желал слушать, он замахал руками и заявил, что ноги его больше не будет в этом Доме, если я сейчас же не извинюсь и перед ним, и перед экономкой. Я думаю, что так бы и случилось, то есть, действительно, отношения наши тут же могли прекратиться, если бы не вступилась за меня моя невеста, имеющая, как оказалось, определенное влияние на своего отца. Она прошептала ему что-то ласковое и вместе с тем отрезвляющее - тесть тут же заерзал на стуле и, хотя и с явным неудовольствием, все же подал мне руку и объяснил свою вспыльчивость особым уважительным отношением к женщине, якобы привитым ему с раннего детства. Я не упустил случая напомнить ему его же рассказы о весьма сложных его отношениях с матерью-старухой, подброшенной им в приют для стариков, о которой он рассказывал мне всякие невинные, но все же весьма впечатляющие для постороннего подробности. Тесть опять побагровел и заявил, что если бы он знал такую мою злопамятность, то никогда не стал бы делиться со мной самыми сокровенными своими мыслями... На сей раз моей невесте с еще большим трудом удалось уговорить его сменить гнев на милость и помириться со мной.
Тесть - толстый и вальяжный - носит щегольские жилеты, из кармана которых вытекает серебряная цепочка. Одно звено цепочки порвано и скреплено кусочком медной проволоки.
– Вы - синяя борода, - сказал он мне однажды в подпитии, - если я отдам вам свою дочку, вы ее задушите. У вас для этого много комнат.
– Он захохотал, постукивая себя по жилету пухлой пятерней. При этом будущая теща, очнувшись от обычного забытья, бездумные, нездешние еще глаза переводила с меня на мужа и растягивала рот, мысль предваряя улыбкой.