Гас
Шрифт:
— Будет сделано.
Мне хочется разрыдаться, когда она прижимает меня к себе. В последний раз я так плакал, когда мне было восемь, и я сломал лодыжку. Но я сдерживаюсь. Мы сжимаем друг друга в объятиях немного дольше, чем обычно, не в силах их разжать.
— Не забудь каждый вечер проверять систему безопасности, пока меня не будет дома, — говорю я ей.
Уголки ее губ немного приподнимаются. Знаю, она пытается храбриться передо мной.
— Я всегда проверяю. Не волнуйся за меня. Езжай и посмотри мир, Гас. Я так горжусь тобой.
Я киваю головой. Комплименты всегда смущают
— Спасибо, Ма. Я люблю тебя.
Она целует меня в щеку и вручает завернутые в бумажное полотенце маффины с черникой.
— Я тоже люблю тебя, милый. Береги себя.
В любое другое время, я бы ответил "Конечно", но не сейчас. Мне кажется, что это преждевременно, когда впереди ожидают два месяца неизвестности. Мне не хочется беречь себя. Ни капельки.
— Пока, Ма.
— Пока, Гас.
Пятница, 27 января (Гас)
Когда мы приземляемся в Берлине, уже наступила пятница. До этого я никогда не вылетал за пределы США, но быстро понял, почему жалуются люди — джетлаг — это такая сука.
У меня ноет задница с того момента, как мы вышли из самолета, прошли таможню и до самой гостиницы. Сегодня время работает не на меня. Перед саундчеком нам предстоит несколько, одна за другой, встреч, а потом два интервью перед концертом.
Мне не удается натянуть на себя деловое выражение лица. Да не особо, черт возьми, и хотелось. У меня в принципе с этим не очень. Поэтому я очень благодарен Гитлеру, который везде сопровождает нас. Чувак просто влюблен в свой голос, а я более чем счастлив, позволить ему распинаться на встречах за нас. Да и большинство тем все равно будут касаться того, в чем он разбирается лучше. А когда он инструктирует обоих журналистов, что не допускается никаких личных вопросов, я готов чуть ли не расцеловать его. Гитлер запретил расспрашивать о том, почему тур был отложен и почему мы пропали с радаров на целый месяц. Слава Богу, иначе я, скорее всего, снес бы кому-нибудь голову, если бы они упомянули ее имя. Я мысленно произношу про себя имя Опти миллион раз за день. Но услышать его в устах незнакомца, который никогда не знал ее? Увидеть в его глазах притворное огорчение и сочувствие? Да мне сразу же захочется заткнуть их кулаком.
Ужин начинается и заканчивается несколькими пинтами крепкого немецкого эля.
В моем организме достаточно алкоголя, чтобы, выйдя на сцену с гитарой в руках, почувствовать себя расслабленным. Толпа — всего лишь смутное движущееся пятно. Уже на грани отключки, я вспоминаю, что нужно сконцентрироваться на аккордах, которые играю и на словах, которые пою. После этого на целый час все остальное вылетает из моей головы. Кажется, я нашел средство справиться с болью: побольше алкоголя и выступлений. Это самое настоящее волшебство.
Пятница, 3 февраля (Гас)
Мы гастролируем уже неделю. Выпивка и выступления больше не помогают. Не думаю, что был трезв хоть один день с тех пор, как мы
Франко считает, что мне нужно сходить к врачу. Может, он выпишет снотворное или антидепрессанты.
А я считаю, что это для слабаков и не собираюсь глотать пилюли, чтобы справиться с горем. Алкоголь — мой единственный выход. Вы можете не согласиться и настаивать на том, что медикаменты — альтернатива получше, но мне не нравится идея давать доктору карт-бланш манипулировать собой с помощью рецептов. Если кто-то и будет манипулировать мной, то... это я сам.
Я пытаюсь не думать о той ночи с Опти. Пытаюсь не думать потому, что в сравнении с ней, все остальное бледнеет. Это была лучшая ночь в моей жизни. Я не знал, что так случится. Она не знала, что так случится. Но, черт возьми, это произошло.
Сейчас середина ночи и автобус катится по сельской местности где-то в Европе. Я лежу на койке и собираюсь воссоздать ту сцену в своей голове. Закрыв глаза, позволяю себе предаться воспоминаниям.
Я захожу в гостевую комнату как раз тогда, когда Опти выходит из смежной ванной. Она чистит зубы. Она всегда делает что-нибудь еще, пока чистит зубы. Сейчас, например, роется в сумке на полу.
— Что ты ищешь? — спрашиваю я. Мне становится грустно, когда я вижу эту сцену. Опти уже собралась и готова к тому, чтобы отправиться в Миннесоту завтра утром. Я не знаю, когда увижу ее вновь. Мы никогда не расставались больше чем на день-два, да и это было редкостью.
Она передвигает зубную щетку в бок и пытается говорить с пеной во рту.
— Пижаму, — отвечает она. По крайней мере, я надеюсь, что это так. Но потом Опти разворачивается, бежит обратно в ванную, выплевывает пасту и возвращается с сияющей улыбкой на лице.
— Пижаму, — повторяет она. — Думаю, она в другой сумке, которая уже в машине.
— Дай мне ключи, я принесу ее, — предлагаю я.
Она качает головой.
— Не, все нормально. Обойдусь и без нее. Ты можешь выключить свет? — спрашивает она.
Я буду скучать по этому. По нашей дружбе. Она всегда была здесь. Со мной. Мы все делали вместе. С детства мы проводили ночи под этой крышей: либо в моей комнате, либо в гостиной на диване или, как в последние пару недель, здесь, в гостевой комнате. Всегда вместе. Черт, я не знаю, как после сегодняшней ночи буду засыпать, не ощущая ее тела в своих руках.