Где кончается мир
Шрифт:
– Помните тот узелок, который привезли с Гарриса? – сказал он. – С одеждой старого Иана? Шерсть у рубашек совсем сгнила – ни на что не годится. Так что мамули сбивают из неё войлок – будет потник для серого пони. Вот прямо сейчас. На разделочных столах. Бух. Бух. Бух. И песни поют. И тут! Колотушка миссис Кейн стукается обо что-то твёрдое. Миссис Кэмпбелл думает, будто это камешек, и тычет в него иглой. Но это не камень! Это что-то металлическое и сияет сквозь шерсть, всё такое жёлтое и блестящее. Это золотая монета! И чем дольше они сбивают шерсть, тем больше раздаётся бряцанья. Старый Иан вшил свои богатства в рубашку,
Очередной общий вздох-всхлип – на этот раз восторженный. Мальчишки сомкнули замёрзшие ладошки на воображаемой золотой монете.
Кроме Лаклана.
– Окромя моей, – проворчал он. – Мой папаня у неё отберёт ту монету – не успеет она плюнуть.
Остальные его не услышали: слишком были заняты, воображая, как поплывут с мистером Гилмором тратить свои богатства на Гаррис – а то и дальше. На мгновение о Конце Света позабыли, и Хирта снова сделалась населена матерями, отцами и повседневными делами. На мгновение ангелы заменились в мальчишеских головах мамами, а надежды на вознесение заменились надеждами на возвращение.
Когда Калум принёс Куиллу весть, что Донал Дон почти закончил свой плот, это казалось практически доказательством: домой их вернёт тяжкий труд и здравый смысл, а вовсе не целые недели воскресений и не пылающие колесницы.
Всё, что Куиллу было нужно от Кеннета – чтобы тот держался подальше. У каждого в сердце имелось для Кеннета местечко – крошечное, тёмное и обиженное. Никто никогда не сокращал его имени: чтобы описать злобность мальчишки, требовалась каждая буква. Мальчики не нуждались в его обществе, но, конечно, Кеннет их выследил. Они услышали его задолго до того, как он явился: он громко проклинал покрытые скользкими ракушками и моллюсками скалы. В Нижнюю Хижину он вошёл на середине предложения, обзывая «пастора» «занудным кретином». Очевидно, он впал в немилость Коула Кейна. И всё же он не переставал быть отъявленным стукачом, использующим информацию в качестве лома, чтобы пробивать себе путь. Гостем он был нежеланным.
Он оглядел сборище мальчишек. Выхватив у Мурдо удочку, он попытал силы в рыбалке, но через минуту же бросил. Поймал выпавшую из мешка для историй пушинку, дунул на неё и попытался таким образом удержать в воздухе. Спихнув Джон с перьевого мешка, Кеннет подобрал его, надел на голову и стоял так какое-то время, напоминая здоровенный гриб. Потом неожиданно, ни с того ни с сего, он пробурчал:
– А Хранителем чего буду я?
Куилл притворился, что не услышал, потому что, честно говоря, он понятия не имел, что Кеннет мог бы хранить. Но в последовавшей тишине все почуяли обиду, струящуюся от задиры, как вонь от морского котика. Сгорбившись так, что плечи оказались на уровне ушей, Кеннет повернулся к выходу, без сомнения, заготовив яд, чтобы влить его в уши «пастора» – имена всех грешников, якшающихся с колдуном Куиллиамом.
– Какой сегодня день недели, можешь мне сказать? – окликнул его Куилл, когда Кеннет вылезал из устья пещеры.
Тот пожал плечами.
– Снова воскресенье, ясное дело.
– Но какой день сегодня по-твоему?
Кеннет серьёзно задумался, прежде чем опять пожать плечами.
– Среда?
И
– Следи за этим, ага? Очень важно, чтобы кто-то следил за днями и датами.
И Кеннет улыбнулся Куиллиаму такой яростной улыбкой, что даже нижние зубы обнажились. От постоянного жевания жёсткого и сухого птичьего мяса они были сверкающе-белыми.
– Значит, я Хранитель Дней? – спросил он.
– Если пожелаешь. Это тяжкая ноша, для такого нужен кто-то с толковой головой на плечах.
Кеннет кратко кивнул. Но это был не жест благодарности, а кивок в сторону кучи костей.
– А это чего? – спросил он.
Куилл пожал плечами так небрежно, как только смог.
– А, нашёл в глубине пещеры какой-то человеческий скелет. Фернока Мора, наверное. Выбросило его на берег, видимо, после того как он утоп.
Выражение лица Кеннета стоило каждого тошнотворного часа, который Куилл провёл, избавляясь от тюленьих останков.
Однако ночами Куилла, свернувшегося на перьевом Троне Хранителей и накрывшегося мешком, одолевали сны. Злобные, как черноспинные чайки, они вонзали свои клювы глубоко ему в голову. У остальных мальчишек всё наверняка точно так же, говорил он себе. Но что они означали, эти жестокие и жуткие кошмары? Он не осмеливался размышлять: только ведьмы да колдуны пытаются толковать сны. Но он знал, что лучше избавиться от них, чем оставить как есть: как от заноз или камня в башмаке. Порой, просыпаясь, он обнаруживал, что тянет себя за волосы – будто так он смог бы оторвать макушку и вытряхнуть посещающие его образы. Самые лучшие его ночи были без сновидений. Худшие переполняли демоны и вилы; падения, призраки, полные кроваво-красных медуз могилы. Кого он мог попросить стать «Хранителем Снов»? На чьи плечи он мог взвалить все эти зловонные ночные видения, чтобы они больше не донимали его?
В день, когда он рассказал о них бескрылой гагарке, она бросилась в море и уплыла прочь, не притронувшись к драгоценной рыбе, которую он выложил для неё на берегу как подношение.
Он рассказал мальчишкам о том, что гагарка навещает его, но они не торопились в это верить. Птица, казалось, никогда не шлёпала мимо Хижины, когда там был кто-то кроме Куилла, и они, наверное, думали, что это очередная его история. Но её посещения приносили ему огромную радость.
Как-то раз она всё-таки приняла ещё одну рыбу. В другой раз она даже взяла рыбу с его руки, а на следующий после этого день подковыляла к нему, замахнулась головой и огрела его по кулаку своим клювом-колотушкой, будто требуя нового угощения. Через неделю, проснувшись, Куилл обнаружил, что она стоит на его груди и таращится ему в лицо своими обведёнными белыми кругами глазами, разинув клюв. Он тогда оцепенел, дышать было тяжело. Но отметины от её лап давно сошли с его груди, а чувство, что ему была оказана громадная честь, осталось.
Он повысил Найлла до «Хранителя Воспоминаний», так что Найлл усаживался на трон – мешок с перьями и спрашивал, какие у них есть воспоминания, которые он мог бы сохранить в голове. Воспоминание одного пробуждало какое-нибудь воспоминание у другого: о Хирте, об умерших тётушках, о рыбалках и рождественских днях, о танцах, летней жаре и зимних метелях. Вскоре пещера гудела от воплей: «О, я и позабыл это!», «Да, вот это был улов!», «Мой папка говорит, он помнит, когда…», «Не было такого!», «Я раньше никогда об этом не слышал!».