Где ты, Салли?
Шрифт:
Если бы старший был один, то он мог бы спастись бегством, но вдвоем у них не было никакого шанса. Он вдруг остановился и показал жестом младшему, чтобы тот бежал дальше.
Фрек понял, что он хотел прикрыть его отступление, но хитрость не удалась.
Мальчуган тоже остановился. Может, он не хотел оставлять своего старшего брата одного? Кто знает.
В одно мгновение кричащая толпа окружила обоих, и их швырнули на мостовую. Со всех сторон их стали бить и топтать ногами.
— Нет! — закричал Фрек. Он подбежал к ним и со всей силой ударил первого попавшего по спине.— Жалкие
Но мужчина с противоположной стороны улицы крепко схватил его рукой, отгрызнувшись:
— А тебе какое дело, болван? Разве ты не видел, как фашист их бил?
— Чтобы помочь своему брату! — кричал Фрек,— Какие же вы все герои! Вы сами похожи на фашистов!
Он вырвался и протиснулся сквозь толпу бьющих. В середине круга он вдруг увидел обе жертвы. Лицо старшего брата было страшно избито. На дороге была кровь. Тут у Фрека внутри будто что-то оборвалось.
— Прекратите! — завопил он срывающимся голосом. Он схватил первого попавшего за горло и стал дико трясти его.
— Прекратите сейчас же, или я вас всех убью!
Внимание всех переключилось на него.
— Он помог Салли! Он не хотел, чтобы их увезли!
— Он помог Салли? — усмехнулся сосед напротив.— Видно, из огня да в полымя! Где же тогда Салли, плакса? Его давно уже прикончили.
Тут Фрек почувствовал внутри леденящий холод. Ужасную мысль, которую он годами прятал очень глубоко, здесь вдруг так грубо произнесли вслух.
Салли!
Он почувствовал, что все силы оставляют его. Вокруг себя он видел только враждебные лица. Они смотрели на него преисполненными ненавистью глазами. Некоторые стали обзывать его “другом фашистов” или “предателем”, но его это не задевало.
Он еще успел заметить, что двое штурмовиков воспользовались моментом и убежали, и почувствовал облегчение.
Но этот случай снова показал ему, что с освобождением война закончилась еще не для каждого.
Сопровождаемый оскорблениями, он совершенно разбитый, отправился домой.
22. Трудные вопросы
Родителей не оказалось дома, поэтому за утешением он опять пошел к бабушке Кломп. Хотя он уже не тот маленький мальчик, какой он был в начале войны, но у нее он все еще чувствовал себя, как в безопасной гавани. Как он ни любил отца и мать, они все равно не могли понять его так, как эта старая женщина.
Она сразу увидела, что случилось что-то необычное, но стала ждать, пока он сам заговорит.
Но Фреку было трудно найти начало.
Он был совершенно вне себя от пережитого там, около дома Салли. Противоречивые мысли смущали его. Страх двух братьев и жестокость остальных — это так мучило его. Но и ненависть, вспыхнувшая в его собственном сердце, напугала его.
Более всего его вывели из равновесия слова, которые сказал тот мужчина про Салли. Из-за этого он вдруг разрыдался. Ему стало стыдно, потому что он считал себя уже слишком большим для слез. Но он ничего не мог с собой поделать.
Бабушка Кломп не мешала ему. Поэтому
Пока часы не победили и его слезы не перестали бежать.
Он стал рассказывать о своей надежде на возвращение Салли. О своем посещении той улицы, где жил его друг. О своих воспоминаниях о том прекрасном времени несколько лет назад, когда он каждый день бывал в еврейской семье.
Он также рассказал о трусливом избиении и о бессердечном поведении взрослых, от которых он ожидал получить помощь.
— Знаете, я вспомнил забастовку трамвайных работников. Мы с отцом видели, как один немец пинал сапогами лежащего на мостовой лицом вниз еврея так, что бежала кровь. Это было так низко, так подло... А теперь они делают то же самое. Этот парень из “Юных штурмовиков”, он нас тогда предупредил, помните? Все его лицо было в крови. А младшего они тоже избили до синяков... Я мог бы их всех задушить, знаете!.. Если бы у меня был автомат, я бы их перестрелял... правда.
Фрек содрогнулся, и его губы снова задрожали, когда он это говорил.
— Мы такие же плохие, как фрицы! — выдавил он.
Он вновь вспомнил о том, что тот мужчина сказал про Салли и опять заплакал.
— Я рада, что ты помог тем двум,— сказала бабушка Кломп.— Твои отец и мать могут гордиться тобой. Если мы начнем наказывать детей за проступки родителей, то это будет совершенно несправедливо.
— Они были членами “Юных штурмовиков”, вот почему,— сказал Фрек.
— Потому что их родители состояли в НСП,— сказала бабушка Кломп,— Туда они брали с собой своих детей... Мои родители брали меня с собой в церковь, это было гораздо лучше, но я туда ходила вовсе не добровольно. Я только хочу сказать, что неразумно за это рассчитываться с мальчиками... Но, возможно, мы увидим еще больше несправедливых поступков...
— Один из этих мужчин — спекулянт, я его знаю,— запальчиво сказал Фрек.
Бабушка Кломп улыбнулась.
— И если бы у тебя был автомат, то он тоже уже был бы мертвым. Таковы мы — люди, Фрек.
Озадаченный, Фрек взглянул на нее. Она была права. Он хорошо понял, что она имела в виду.
Он сам испугался той безудержной ярости, которую почувствовал в себе там, на месте избиения.
Они немного посидели молча.
Его сердце волновал жгучий вопрос, который он почти что не осмеливался вымолвить. Может быть, потому что он боялся ответа. Но, наконец-то, он все же решился.
— Как Вы думаете, Салли когда-нибудь еще вернется? — спросил он хрипловатым голосом.
Она посмотрела на него серьезным взглядом.
— Я молюсь об этом, но я не знаю,— ответила она.
— Я тоже молюсь об этом,— сказал Фрек,— И я так надеюсь на это.
Он лежал в кровати, но не мог уснуть.
На улице было еще шумно. После освобождения на их улице так было всегда. Будто люди совсем не хотели спать, будто они решили наверстать упущенное во время темных лет войны.
Тогда вечером нужно было вовремя быть в доме. Уже в десять часов. А в последние месяцы войны уже в восемь часов. Если кто-то позже оказывался на улице, то по нему могли даже стрелять.