Гечевара
Шрифт:
– Хм, – сказал Сергей.
– Та-а-к, – произнёс Аркадий.
– Мать твою! – заявил Виктор. – Это он, как пить дать, это он!
– Да тихо, тихо, – урезонил его вождь. – Пока что мы не знаем. Ведь Артём поехал помогать нашей работе…
– Как же! Развлекаться он в столицу покатил!
Аркадий всех просил не делать срочных выводов. Он как бы защищал Артёма, но при этом аргументов в его пользу не привёл. В итоге все сошлись на том, что раз его хоть так, хоть эдак не достать, пока что отложить суд. Посмотреть, как поведёт себя подозреваемый. Других подозреваемых почему-то называть никто
Тема преступления и суда ещё немножко поболталась в разговоре, а потом сошла на нет, чему никто не возражал. Вернулись вновь к Серёжиной игре. Довольный автор произвёл в ноутбуке ряд неких манипуляций, после чего громко объявил: «Она пошла!». Осталось только ждать, когда народ рванётся разорять свои конторы, без конца качая сей шедевр и тратя на него рабочие часы.
Ячейку охватила неожиданная радость. Каждый поспешил сыграть в секретное оружие раз десять. Остальные вместе долго-долго говорили о свободе быть собой.
А после Виктор двинул в магазин, купил зачем-то водки, и они все как-то так случайно напились.
18.
– Вставай!
Алёша вздрогнул.
– Да вставай же, чёрт тебя возьми!
Над Лёшиной кроватью стоял Виктор. Неожиданно Двуколкин обнаружил, что вся комната украшена весёлым кумачом и странными плакатами. Потом заметил за спиной Виктора товарищей: Аркадия, Серёжу, Жеку и – вот это новость! – того самого Гургена, что видал каких-то пару раз. Все были вооружены.
– Ну! Поднимайся! – взревел Виктор. – Мы всё знаем! И про то, где ты работаешь, паршивый коллаборационист! И про Гургена! Видишь, он вернулся!
– Ты мэня им выдал, – грозно объявил Гурген. – Я тэбя запомнил, падпэвала буржуазный, мойщик сраных туалэтав. Знаешь, каково в тюрьмэ мнэ было? Что, нэ знаешь? Вот сэйчас узнаешь! Падымайса!
– Вот блин, а мы-то тебе верили, – уныло прогнусил Серёжа.
Алексей пытался вспомнить, что случилось вчера вечером, – не мог. Ему казалось, что был некий суд. Но там его, Алёшу, вроде как не обвиняли. Что случилось ночью? Почему так резко? Что теперь?..
– Вставай, вставай, Двуколкин!
Было страшно, было стыдно, было ощущение, что случилось что-то, что нельзя исправить, вроде смерти. «Расстреляют» – понял Алексей. Уверенность пришла сама собой.
– Ты угадал, – сказал Аркадий, прочитавший его мысли.
– Вставай, блин! – вопил Виктор.
Лёша попытался встать, откинул одеяло, но внезапно обнаружил, что под ним он голый. Бывшие товарищи ехидно и недобро пялились на Лёшины сокровища, а тот не мог ни встать (неведомая сила, может страх, а может, ещё что-то, прилепила Алексея к койке), ни укрыться вновь. Алёше стало холодно.
– Ну, сколько можно!? – крикнул Виктор и внезапно смачно плюнул на Алёшу. Слюни странно разлетелись по всему Двуколкинскому телу.
Вдруг соседи и винтовки стали растворяться. До Двуколкина дошло, что он лежит с закрытыми глазами. Разлепить их постепенно удалось.
– Ну, соизволил, наконец! – произнёс Виктор без винтовки и одетый по-другому, чем во сне. – Гляди, вода-то помогает!
Алексей с трудом присел на койке. После заседания до полвторого ночи он был еле жив. А ведь сегодня на повестке дня стояли целых две важнейших вещи: вставить, наконец-то, свой скандальный диск и взять из кабинета Снежаны то, что там припрятал.
– Ох… Спасибо, что поднял меня, Витёк! А то бы я снова…
На этот раз на зеркале бумажек не висело. Но зато одна висела на двери рабочей раздевалки. Алексей издалека подумал, что опять, наверно, прокламация. Но нет. Объява оказалась более привычной:
«Господа работники зала! За прошедший месяц в вашей раздевалке было обнаружено 3 (три) пакетика от чая, 2 (два) пакетика от сахара и 10 (десять) зубочисток. Объявляем, что в дальнейшем все обжоры, пойманные на месте преступления, будут строго караться: вся недостача за месяц станет вычитаться из зарплаты. В ином случае она будет вычитаться из зарплат всех работников зала. Ваши менеджеры».
Неплохо, неплохо, – подумал Алёша. Вот «Мак-Пинк» и показал своё лицо! «Надеюсь, что теперь урок про Че Гевару ещё лучше закрепится в их умах», – решил Двуколкин о своих коллегах.
С этой мыслью он и приступил к работе: погрузился в облака жировой вони, двинулся навстречу сочным запахам пластмассы и картона, типографской краски, мокрой тряпки и химсредства для прочистки аппаратов. Окунулся в добрый и привычный свист машин для наливания коктейля, хруст обложек бутербродов и глухой стук друг о друга толстеньких стаканов из картона.
Как-то раз Двуколкину пришло на ум, что в этих замечательных стаканах можно здорово выращивать рассаду огурцов. Увы! Возможности собрать это хозяйство и свести его в Игыз своим родным Лёша не имел. Его работа состояла в том, чтобы выбрасывать – всё, жёстко, без разбору, напоказ. Остатки колы. Грустные огрызки бутербродов. А порою даже целые, не тронутые тортики! Ирина всякий раз смотрела с грустью, когда в мусор уходил ещё один нетронутый «Шварцваальд» или «Малинка». Лёша понимал. Он был профессиональным грешником – ведь что такое выброс хлеба, выброс пищи, а тем более, пригодной? Ощущения были ещё хуже, если Лёша думал о несчастных голодающих народах в области Сахель.
– Вот я тут колу недопил, – сказал ему один клиент. – Глядите, не пролейте.
– Что ж вы так? – спросил Алёша с осуждением.
– Да не влезло… – сообщил тот доверительно.
Алёша возмутился:
– Как вы можете так делать, когда голодают дети в Никарагуа?!
– Ох, стыдно, не могу! – ответил парень. Похихикал и ушёл.
Беседы с клиентурой, впрочем, строго запрещались.
А недавно Ира принесла пакетик, положила его внутри тумбы для отбросов и просила класть туда фрагменты целой пищи – для собаки. Алексей с чего-то заподозрил, что собаки нет, а Ира ест сама всё это дело. Ну, пускай ест. Всё же лучше, чем на выброс.