Гечевара
Шрифт:
– Знаете, – ответил ему автор. – На дворе сейчас не прошлый век. Все пишут как хотят! Сонеты устарели! Для меня было главным выразить чувства. Или, может, вы считаете, что главное не содержание, а форма?
– Да у в-вас и с-содержания-то нет!
Поэт был несгибаемо вежлив:
– Может, просто вы его не поняли. Мой смысл очень глубок, а люди мыслят все по-разному! И знаете, ведь всё же относительно!
– Плохой стих… – продолжал бубнить Алёша.
– Это вам так кажется. И ваше мнение очень субъективно.
– Вы бездарны!
– Все имеют право самовыражаться…
– Вы
– Это лишь ваша точка зрения!
– Блин… Не поэт вы! Лиза, ну чего же ты молчишь!
Поэт взорвался:
– Сударь, не имею чести знать вас близко, но, по-моему, в прошлой жизни вы родились при совке! Вам надо жить при Сталине! Да-да! Там тоже всё за всех решала власть: кто поэт, а кто – нет! И тех, кто был ей не угоден, чьи стихи не нравились, сажали в лагеря!
– Какие лагеря… – заныл Двуколкин.
– А такие! Слава богу, что всё это кончилось! Сейчас у всех есть право экспериментировать со словом, говорить, что они думают… творить!
– Алёша, хватит! – прошептала Лиза.
– Нет, не хватит! – зашумел он из протеста. – Если он бездарен, я, что, должен, говорить неправду? Он, что, должен думать, что он Пушкин?
– О! – поэт картинно вскинул руки. – Сколько можно объяснять в этой стране всем, что Искусство никому и ничего не должно! Мыслят старыми совковыми понятиями!
– Хватит обзывать меня совком!
– Я вас не обзываю. Я всего лишь сообщил вам своё мнение.
– Да засунь себе его подальше!
– Ах, вот так! Ну знаете, таким вот отношением к свободе волеизъявления вы только доказали свой тоталитарный склад ума!
– Пошёл ты! – завопил Алёша.
– Сам пошёл! – вскричал поэт. Потом смутился и добавил: – Если в нынешней России публика мои стихи не понимает, то это её проблемы.
После этого Алёшу вытолкали вон.
24.
– Ну, – сказала Лиза уже там, на улице. – Чего добился? А? Скажи на милость?
Алёше было стыдно, и он просто промычал нечто невнятное.
– И всё же? Что ты скажешь? Не понравилось?
– Не знаю… Если честно, то я ждал чего-нибудь другого.
– Я тебя не понимаю. Ты ведь вроде любишь молодёжную подпольную культуру. Вспомни, как Олег ругал рекламу. На мой взгляд, весьма концептуально. Прогрессивно.
– Я не знаю, – повторил Алёша. – Всё как будто бы и так, но как-то вместе с тем не эдак. Знаешь, у меня такие ощущения… Уже довольно долго… Словом, происходит нечто странное. Ну, как бы объяснить…
– Да объясни уж!
– Ну, короче, ощущение такое, что буржуи – они не буржуи, а революционеры – тоже вроде как…
– Не те?
– Ты, Лиз, не обижайся!
– Да чего мне обижаться? Я-то тут причём? Да и вообще, не понимаю, что к чему ты говоришь.
– Ох… Я и сам, – вздохнул Алеша, – толком не могу понять. Вокруг всё смутно… Кстати! Мы куда идём-то?
– Ну, ты, вижу, протрезвился, – улыбнулась Лиза. – За твоим пакетом!
Свежий воздух в самом деле прояснил двуколкинскую голову. Хотя не до конца. Наверно, если рядом была Лиза, Алексей не мог быть трезвым полностью.
Лёша был ужасно рад, что спрятанный пакет к нему вернётся.
– А куда мы именно идём? Ну, в смысле… Где он, мой пакет?
– У меня дома! – заявила Лиза и взглянула на Алёшу с вызовом: как он отреагирует?
Алёша же подумал, что наверно, несмотря на скверные стихи, сегодня будет лучшим днём всей его жизни.
Что-то неладное Алёша заподозрил, когда Лиза подвела его к огромному красивому строению с важной надписью: «Клубный дом Морозовъ». Двуколкин удивился, но смолчал, решив, что скоро всё само собой объяснится наилучшим для них с Лизой образом. Но подозрения лишь усугубились, когда они вдвоём вошли в подъезд, и старая консьержка возвестила:
– Добрый вечер, Лизавета Александровна!
Подъезд был в высшей мере странным. Там лежал ковёр, играла музыка и не имелось ни одной вульгарной надписи на стенах или жёлтой лужицы.
Всю дорогу до седьмого этажа лифтёр буравил Алексея злобным взглядом, но молчал. «Ревнует Лизу? Или, может, злой из-за того, что на нём эта клоунская форма?».
Дверь в квартиру оказалась сейфовой. Помимо металлических ключей, она была закрыта цифровым паролем и читала отпечатки пальцев. Через пять минут Алёша с Лизой вошли внутрь.
– Разувайся! – объявила Лиза.
– А… ну… это… – ошарашенно промямлил Алексей.
– Не бойся! Папа до полночи на работе.
– Да я не о нём…
– А, поняла. Не бойся всё равно. Прислугу я отправила. Давай, пошли в гостиную.
Алёша, озираясь, вошёл в двери с витражами, изображающими древнегреческих атлантов. Вся гостиная была исполнена в античном духе: белое ковровое покрытие и мебель в том же цвете в стиле раннего ампира. Маленький журнальный столик из стекла на бронзовых опорах в виде полуженщин-полуптиц. Камин в изящной белой плитке, непонятно, кем зажжённый, по краями с кариатидами. Десяток безделушек на каминной полке а-ля Первый Консул. Амуры на большущих белых постаментах, с удивлением смотрящие из-за почти что театральных золотых портьер. И всё это – в хрустальных бликах идеально вычищенной (может, даже новой?) люстры.
Алексей стоял, раскрывши рот.
– Ну, что? – спросила Лиза. – Испугался?
Она нежно обняла Алешу сзади.
– Да не бойся, дурачок! Ведь мы вдвоём! Признайся, ты хотел?
Двуколкин отвечал вопросом на вопрос:
– Ты правда здесь живёшь, Лиз?
– Ну, да, правда… Как ещё-то? Глупости какие… Я бы сюда иначе не вошла. Замки-то видел?
– Видел.
– Ну и что?
– Но Лиза… Это всё… так дорого!
Повисла тишина.
– Выходит, ты из очень обеспеченной семьи, – сказал Двуколкин, сам не зная, плакать или веселиться.