Шрифт:
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Иногда, возвращаясь домой за полночь, я видел на скамейке у подъезда старика в темных очках. Он сидел опершись ладонями на трость и беззвучно шевелил губами. Я здоровался с ним и слышал в ответ невнятное бормотание, в котором не было даже намека на ответное приветствие. Этого старика, живущего двумя этажами ниже меня, звали Авдеем Петровичем. Мне удалось познакомиться с ним душной летней ночью, когда я, мучаясь от бессонницы, вышел на улицу прогуляться. Увидев его сидящим на скамейке, присел рядом. Достал сигарету и, чтоб как-то начать разговор, попросил у него спички. Он повернул ко мне лицо, пожал плечами и сказал:
– Нынешние дискеты – примитив. Надо понять главное:
Старик замолчал, продолжая шевелить губами, и отвернулся от меня.
– Извините, – настырничал я, желая привлечь его внимание к моей персоне, – у вас спичек не найдется? – и осторожно толкнул его локтем. – У меня бессонница. Кто-то перед дождем спит, а я уснуть не могу. И как назло спички кончились.
Он вновь посмотрел на меня:
– Вы что-то спросили?
– Душно сегодня, – сказал я, пряча сигарету. Курить расхотелось. – Наверное, скоро дождь будет.
– Дождь? – переспросил он, поправив шляпу. – Минуточку... – Он протянул руку, прикоснулся к ветке акации, растущей за скамейкой, и сказал уверенно: – Дождь начнется за час до полудня.
– Но синоптики обещали осадки нынешней ночью, – возразил я.
Старик протянул мне зеленый листочек:
– Акация знает точное время начала дождя. Я взял из его руки кусочек зелени, понюхал.
– Вы держите самую совершенную дискету, которую только можно себе представить. В ней запрятаны тайны всего сущего. Если бы человек мог воспользоваться хоть тысячной долей процента информации, заключенной в листике акации, он мог бы не только делать точные прогнозы погоды.
– Наверное, вы биолог, – сказал я. – Отчего бы не заключить договор с синоптиками, коль вы научились узнавать погоду по листику акации?
– Это не всегда получается. – Старик облокотился на спинку скамейки, сжав костыль коленями. – Иногда, правда, мне удается заглянуть в такие глубины, что не хватает слов описать увиденное. Например, картина мироздания... А вы знаете, человеческий мозг – еще более совершенная дискета!.. Я немного, разобрался в механизме работы мозга и пришел к выводу: человек с раннего детства начинает использовать дискету-мозг для записи новой информации, стирая накопленную предыдущими поколениями. А если бы люди с младых ногтей учились брать то, что уже есть в хранилищах их памяти?.. Дискетой-мозгом пользоваться чрезвычайно сложно. Механизм его столь тонок, что малейшая ложь, неправедный поступок, любое действие, направленное против того, что мы называем совестью, влекут к безвозвратной утрате самой ценной информации. Остается лишь то, что тем или иным способом ведет к гибели человеческой цивилизации. Думаете, случайны открытия, связанные с ядерной энергией?..
Нет, я никак не мог уловить ход рассуждений старика. Слушая его, я подумал, что он сумасшедший. И чем больше он говорил о недоступных моему уму понятиях, тем сильнее я укреплялся в своей догадке.
– А вы кто по специальности? – спросил я, когда он замолчал.
– В последние десять лет работал оператором котельной, – сказал он. – Но это не имеет никакого отношения к предмету моих размышлений... Прошу прощения, но в таком случае тупик, в который загнала нас нынешняя цивилизация, это следствие... Тогда резонно спросить: для кого припасена информация, хранящаяся в лепестках цветов, в крыльях бабочек, в рыбьей чешуе и в других дискетах, созданных не человеческими руками? Неужели так необходимая нам сейчас информация погибнет вместе с нами невостребованной?.. Человек просто обязан проникнуть в хранилища космической мудрости, чтобы отыскать выход из тупика. Но для этого ему необходимо научиться правильно пользоваться дискетой-мозгом... Получается замкнутый круг...
Голос
– Пожалуй, пойду спать, – сказал я.
Но он уже не видел и не слышал меня; совсем затих, продолжая лишь шевелить губами.
Когда я в очередной раз возвращался домой ночью, Авдей Петрович ответил на мое приветствие и, привстав со скамейки, протянул мне коробок спичек.
– Прошу прощения, – сказал он, – в прошлый раз я не расслышал ваш вопрос. Вам были нужны спички?
– Сейчас не нужны, – улыбнулся я, удивляясь столь странной памяти Авдея Петровича. – Должен сказать, вы оказались правы: дождь в тот день пошел ровно за час до полудня.
– Может, присядете? – предложил он.
Но я, сославшись на неотложные дела, которые хотел бы завершить до утра, поспешил домой.
Однажды утром ко мне зашла дворничиха.
– Неделю назад Авдей Петрович переехал жить в другой город. Куда-то ближе к югу. Я подумала, может вам пригодится. – Она протянула мне картонную папку: – У него на столе лежала. Как-то ночью вы с Авдеем Петровичем долго беседовали у подъезда.
На папке было написано «Гефсиманский сад».
– Я ничего не давал Авдею Петровичу, – сказал я.
– Так ведь новые хозяева квартиры сжечь велели. Возьмите. Может, пригодится. Синюков был головастым мужиком. Представьте, за какой-то час он мне и утюг отремонтировал, и радио, и стиральную машину... Почитайте его бумаги, – может, чего путного в них отыщете. Жаль сжигать.
В папку я заглянул лишь спустя год, когда взялся навести порядок в своем архиве. Перелистнул страницы и вдруг увидел свою фамилию. Она стояла под словом «наваждение», написанным печатными буквами в верхней части листа. Потом наткнулся на фамилию художника, живущего в соседнем подъезде. Собственно говоря, в папке оказалось десятка полтора рассказов и почти столько же фамилий людей, живущих в нашем доме. Не буду говорить о других, но, прочитав «Наваждение», я задумался: некоторые детали сюжетной канвы рассказа никак не могли быть известны Авдею Петровичу. Их мог знать только один человек на земле – я. А не научился ли Синюков считывать информацию с моей дискеты-мозга?.. Довольно скоро пришлось убедиться в правильности моей догадки. Вот что сказал мне художник, фамилия которого стояла под названием рассказа «Автопортрет»:
– И у меня, как у каждого нормального человека, был свой «Гефсиманский сад»... Много лет крепко закладывал за воротник. А однажды пропил портрет матери. Единственная оставшаяся фотография была пропита... Да и откуда старик узнал мою кличку? Димом меня звали только в школе, которую я закончил лет тридцать назад в городке, находящемся отсюда за тысячу верст.
– Тебе приходилось беседовать с Авдеем Петровичем? – спросил я, вспомнив наш странный разговор однажды ночью.
– Один раз встретились. – Художник близоруко прищурился. – Он больше трех часов разглядывал мои картины на выставке. Все ходит, ходит, что-то пришептывает. Я что-то у него спросил, а он вдруг ткнул пальцем в один из нескольких десятков женских портретов и сказал: «Здесь изображена твоя мать. Верно?» Вот такие дела. Откуда он мать мою знает?
Очень жаль, что мне не удалось поговорить с солдатом, участвовавшим в афганской войне, – его фамилия стояла под названием рассказа «Крик». Он до смерти упился на могиле своего сослуживца за год до моего знакомства с Авдеем Петровичем.
Итак, предлагаю вашему вниманию несколько рассказов из папки Авдея Петровича Синюкова.
КРИК
«Здравствуйте, мама...»
Едва отыскивалось свободное время, он устраивался куда-нибудь подальше от любопытных глаз сослуживцев, доставал из-за пазухи пожелтевшую от пота пачку папиросной бумаги, извлекал из потайного кармашка брюк огрызок карандаша, затачивал грифель до острия иглы... Ему нравилось писать домой письма.