Гекатомба

Зурабян Гарри

Выйдя из кафе, Валерка повернул за угол, вошел в приоткрытые ворота и оказался на заднем дворе. Он встал в тени раскидистого ореха и, закрыв глаза, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Медленно открыл глаза. Возле двери черного входа стояла толстая бабенка в коротком, бело-замусоленном халате, с накрахмаленным марлевым коконом на голове и настойчиво совала в руки худенькому подростку лет тринадцати две увесистые торбы. Третья сумка стояла на крыльце.

– Ну я не донесу-у-у, ма-а-ам, - пробуя на вес сумки, канючил пацан.

– Жрать, так вы с отцом горазды!
– рявкнула женщина.
– А таскать я, что ли, всю жизнь буду? У, дармоеды, на, неси!

Валерка

подошел ближе. Парнишка косо зыркнул на него и засеменил прочь, сгибаясь под тяжестью неподъемных, по-видимому, торб.

– Тебе чего надо, парень?
– спросила женщина, на всякий случай задвигая ногой третью сумку в подсобку.

Валерка ощутил исходящий от нее запах водки.

– Ты к кому или ... от кого пришел? А?
– глянула она настороженно и выжидающе, нервным жестом затолкав под кокон выбившуюся прядь сальных, крашенных волос.

– Я?
– Валерка почувствовал, как накопившиеся эмоции готовы вывернуть его наизнанку. На лице Гладкова-младшего появилась улыбка, скорее, похожая на оскал: - Я - от Дмитрия Николаевича.

Толстуха удивленно уставилась на него, затем нахмурилась, оглядывая подозрительно.

– Вера!
– зычно крикнула в глубину подсобки, не спуская с Валерки сверлящего взгляда маленьких, заплывших глаз.
– Ну-ка, выдь-ка на минутку...

Через мгновение появилась раскрасневшаяся Вера, по габаритам приближающаяся к Большой Берте. Дыша отнюдь не "духами и туманами", а принеся с собой стойкий аромат общепитовской кухни и спиртного, громко чихнула, утерлась краем несвежего, захватанного фартука и хрипло осведомилась:

– Че такое?

Первая кивнула на Валерку:

– Говорит, мол, от Дмитрия Николаевича.

– От какого еще Дмитрия Николаевича?!
– нахмурившись, грубо бросила Вера.

Лицо Валерки непроизвольно свела судорога, отчего улыбка, и без того далекая от лучезарности, сделалась и вовсе жутко-шальной. Стараясь подавить отвращение, он, тем не менее, с убийственной вежливостью произнес:

– От Дмитрия Николаевича Гладкова. Его час назад похоронили. Я - его сын.

Обе женщины враз испуганно охнули, в их глазах заметались панический страх и растерянность. Валерка, не обращая на них внимания, вытащил из подсобки сумку и, схватив за днище, одним махом вытряхнул ее содержимое. По крыльцу, как разноцветное монпасье, покатились зеленые огурцы, красные помидоры, нарезанные кружочками желтые лимоны, оранжевая осетрина, коричневый сервилат. Толстухи в молчаливом столбняке созерцали эту летнюю палитру. Валерка поднял на них глаза и сказал всего одну фразу:

– Вы - не крысы и даже не мародеры. Вы - упыри!
– и, развернувшись, пошел прочь.

Гладковы, еще и при живом отце, слыли среди знакомых семьей, не умевшей крутиться и не понимавшей, какие плюсы можно извлечь из должности начальника цеха крупнейшего в Союзе судостроительного завода. После смерти Гладкова-старшего Валеркин с матерью быт исподволь, незаметно, стала прощупывать нищета. Она действовала, как умный, осторожный хищник, обкладывая свою жертву со всех сторон, подавляя ее силой и властью неотвратимого, не оставляя ни единого шанса на спасение. После школы он год работал на одном из приморских предприятий. О "хорошем" институте пришлось забыть. Отслужив армию, Валерка вернулся повзрослевшим, возмужавшим, но молчаливым и замкнутым. Он устроился водителем в приморский автопарк и с фанатичным остервенением отдался работе. Работа, работа и еще раз работа, ничего, кроме работы. Он карабкался из последних сил, лишь бы не рухнуть в страшную пропасть нищеты. Так продолжалось до тех пор,

пока от знакомого врача он не узнал, что матери срочно нужна операция. Денег на операцию в семье не было. Лишних денег и тем более таких, о которых заикнулся знакомый. Когда он понял, что взять их негде, а без операции мать погибнет, он с ужасом осознал, что ему предстоит пережить вторые похороны. И если первые - отца, надорвали душу пышностью и помпезностью, ничего общего не имевшими с истинной скорбью, то вторые - матери, способны были вытоптать ее окончательно, но уже своей неприглядной и унизительной нищетой.

Древний, священный ритуал предков с годами постепенно превратился в отвратительное, двуличное шоу. С одной стороны, тризна - валютная проститутка, с другой - нищая старуха.

Первую сделали кощунственно привлекательной и красивой: полированные гробы, позолоченные аксессуары, сверкающие лимузины, престижные места, мраморные надгробия и диковинные цветы. Но за ними - все теже, купленные, как любовь продажной девки, речи; завистливые души; суетное желание живых "не ударить в грязь лицом", "не быть хуже других" и, увы, неосуществленное, как правило, желание мертвых - отдать все долги земной юдоли.

Вторая, напротив, безобразна и убога: собранные по соседям копеечки и рублики; пропахшая нафталином немодная (куда там до новизны!) одежда; наспех сваренные "дядями" (ванями, петями, колями) пирамидки и оградки (за энное количество литро-рублей); два - три веночка, бутерброд и самогон - за помин души и это неприменное авточудовище - дребезжащий, уродливый катафалк с черной полосой, которая невольно ассоциируется с красным крестом на стенках душегубок. Именно тризна-нищая старуха должна была встать в изголовьи гроба матери.

Тайком Валерка снял копии со всех ее документов, грамот, благодарностей, почетных званий и пошел в горисполком просить материальную помощь. В помощи ему отказали, сославшись на пустой бюджет. Реконструкция главной улицы Приморска и предстоящий День Города, по мнению властей, события, несоизмеримые по значимости с историей болезни Анны Андреевны Гладковой, заслуженного учителя, отличника народного образования с тридцатилетним стажем. Он отчетливо помнил день, когда пришел записываться на прием к мэру...

На дворе стояла весна. Апрельское солнце ласково вылизывало мокрый после дождя город. Теплый, влажный воздух поднимался от земли. Смешиваясь с ароматами первотравья и первоцветов, пьянил, кружил голову, растекался по лицам прохожих, смывая с них озабоченность, напряжение и хмурые взгляды. Весна, долгожданная, выстраданная за зиму в стылых, нетопленных квартирах, согревала людские души и плоть, окуная в живительный бальзам света, красок и тепла, размягчая и отдирая с людей жесткие, затвердевшие струпья невзгод, болезней и разочарований.

Гладков прошел в сверкающие, стеклянные двери четырехэтажного здания горисполкома и оказался в огромном, отделанном мрамором и деревом, вестибюле. В нем царили полумрак, прохлада и пустота, среди которых особенно одиноко и беззащитно смотрелся щуплый, небольшого роста, молоденький охранник в камуфляжной форме.

Когда Валерка поднимался на второй этаж по широкой мраморной лестнице, ему в голову пришла мысль, что он не поднимается вверх, а его, наоборот влечет вниз. Всего мгновение назад перед глазами цвел буйный праздник золотого света, искрящийся и радостный. И вот, словно не двери сомкнулись за спиной, а предательски тихо и коварно сжались невидимые челюсти, враз заглотнув и протолкнув его в великолепную, сверкающую, но холодную и безучастную к нему, утробу. Пришли на память строки Рождественского: