Ген Истины
Шрифт:
– Разум, который "и сам не осознает"? Ну-ну. Это слишком долгий спор, Томаш. Дай мне договорить, потом у нас может не оказаться времени… Сколько еще до Абенде?
– Сорок семь минут. Ты собирался рассказать мне, кто за нами охотится.
– Я как раз к этому перехожу. Исследования показали, что воздействие на психику через чипы может быть многоуровневым. И на самых тонких уровнях многие команды встречают странные препятствия, блоки. Их не должно быть, никакая наука не может объяснить их существование. Но они есть. Их прочность зависит от очень странных вещей.
– Например?
– Наследственности.
– Что же тут странного?
– У людей, в роду которых были священники и монахи, эти блоки сильнее.
– Случайность.
– О да. Из ста пятидесяти тысяч подопытных всего около трех тысяч тех, кто был способен оказать такое невольное, неосознанное сопротивление. И все как один – из того разряда, что я описал. А остальные "сдались" уже на ранних этапах эксперимента.
Гудерлинк хмыкнул.
– Могу преставить, какое объяснение этому придумали верующие всевозможных конфессий!
– Слушай дальше. Прошло около двадцати лет, прежде чем управление душевными движениями людей с помощью чипов стало обыденным и перестало вызывать бурные протесты общественности. Власти предержащие сыграли на извечном человеческом страхе перед войнами, преступлениями и психическими заболеваниями, СМИ развернули кампанию по запугиванию, а в качестве решения всех проблем преподнесли, разумеется, электронный контроль. Изрядная доля человечества предпочла добровольно подставить десницу и лоб в наивной надежде, что контроль реально коснется только преступников, больных и психопатов. На тех, кто был против, надавили. Казалось бы, мир должен сделаться упорядоченнее и предсказуемее. Но ни конфликтов, ни войн, ни смертей не убавилось. Статистика показала достаточно большой процент социальных и других катастроф, которых просто не должно было быть, потому что их можно было предвидеть и предотвратить. Когда стали разбираться, то обнаружили, что практически в каждом из таких случаев цепочка команд рано или поздно обрывается, когда доходит до приказа, которого никто не отдавал. Приказ есть, того, кто его отдал – нет в природе. Ну нет – и все!
– Что за бред, Франк!
– Бред, Томаш, начался потом, когда спустя еще некоторое время поняли, что процент подобных катастроф растет, и чем дальше, тем быстрее. Если три десятилетия назад график роста был пологим, то за последние пять лет он резко "задрался" вверх. Сейчас он почти вертикален. Ты понимаешь, что это значит? Люди больше не командуют людьми. Это делает кто-то другой. Хочешь знать, кто это может быть – спроси самого себя.
Несколько секунд они молчали, слушая низкий заунывный гул, с которым поезд мчался сквозь подземную темноту.
– Почему же никто не остановит этого? – спросил Гудерлинк. – Почему не перестанут вживлять новые чипы новорожденным детям, например? Зачем нам это чертово мировое правительство, если…
Алсвейг криво улыбнулся.
– Ты настоящий счастливец, потому что не знаешь, что такое искушение властью. Мне довелось испробовать его на себе. К счастью, это была еще не такая большая власть, и Господь дал мне выйти из этого испытания с относительно небольшими потерями. Но я могу представить, что ощущает тот, кто повелевает миллионами, миллиардами жизней и душ… Мы – рабы собственных страстей и собственной цивилизации, Томаш, пора назвать это состояние правильным словом. И, что самое печальное, нам давно уже нравится быть рабами! Нас так усердно убеждали в необходимости и полной безопасности электронного контроля, что сейчас людям потребуются веские причины, чтобы отказаться от него. К тому же, детям без чипов еще надо будет вырасти, а времени уже почти не осталось. И не осталось того, что помогло бы им вырасти лучшими людьми, чем мы: мир сейчас до безумия искажен.
– И те, кто гонится за нами, тоже подчиняются этим странным "ничьим" приказам?
– Лично они – скорее всего, нет. Но если проследить
Гудерлинк устало потер лоб.
– Франк, ты уверен, что не пересказываешь мне сюжет какого-нибудь фантастического романа? Например, моего собственного?
– Уверен. Хотя, учитывая твою фантазию, ты действительно мог бы накропать что-нибудь подобное.
– Как ты добрался до этой информации?
– Видишь ли, поначалу нас, конечно, гнобили. Не уничтожали физически, но во всем ограничивали. Мне несколько раз приходилось бросать работу, когда обнаруживалось, что я "невосприимчив"…
– У тебя в роду были священники? – удивился Гудерлинк.
– Вроде того, – уклончиво отозвался Алсвейг. – Когда же открылось это дело с "ничьими" командами, нашлись те, кто, наоборот, стал привлекать нас к исследованиям. Это, впрочем, был очень недолгий период. Я занимался военными катастрофами – не только в качестве журналиста, как ты догадываешься. То, что я увидел, во-многом, и привело меня в Орден Чаши… Скоро разветвление линии, поезд здесь сбавляет ход. Если ты мне веришь, Томаш, после всего, что я тебе рассказал, дай правую руку. Не так, ладонью вверх.
Гудерлинк послушался, стараясь, чтобы Алсвейг не заметил его колебания. Журналист быстро вынул из внутреннего кармана какой-то крошечный прибор, провел им над ладонью писателя. Тот ощутил слабое покалывание разрядов.
– Что ты делаешь?
– "Убиваю" твой электронный маяк. Это хоть немного обезопасит нас обоих.
– Франк, а ты не боишься, что, доверившись мне, ставишь себя под угрозу? Я-то ведь не из "невосприимчивых".
– Почему ты так думаешь? Только потому что тебя до сих пор не доставали проблемы? Поверь мне, уж это-то никогда не поздно… Ага, подъезжаем к развилке. Сейчас сделаем вот что: я вскрою двери, а ты прыгнешь на свет, против движения поезда. Я уже когда-то пробовал. Все получится. Как перестанешь кувыркаться после падения, отползай под насыпь и жди меня. Ну, с Богом!
Алсвейг рывком поставил замешкавшегося друга на ноги и подтолкнул к двери, другой рукой вынимая оружие. На блестящей поверхности табло в последний раз мелькнули неподвижные фигуры двоих других пассажиров. Брат и сестра оставались бесстрастными, так что непонятно было, пугает их происходящее или они равнодушны уже ко всему на свете. Казалось, это были не люди, а электронные манекены, у которых что-то внутри испортилось. Праттер полыхнул тревожным красным глазком, сигнализируя, что выстрел такой мощности разрядит его полностью, в следующую секунду прорезь между половинками двери превратилась в сияющую белую полосу, створки начали на глазах неровно съеживаться, как горящий картон. По ходу поезда замаячил свет, и Гудерлинк почувствовал, что Алсвейг толкает его сквозь пышущую жаром щель навстречу этому свету, навстречу жуткому ветру, резанувшему по лицу, потом по легким. Писатель задохнулся, как в детстве, когда впервые попробовал курить; а сам уже падал, давясь собственным хрипом, потом, ударившись о смертельно твердую поверхность, катился вниз. Раньше, чем движение прекратилось, он потерял сознание.
Наверное, было бы лучше, если бы он умер. Какие-то серые тени ходили перед ним туда-сюда, а он даже не мог понять, открыты у него глаза или нет. Пора было вдохнуть воздух, но легкие не желали сокращаться, и голову распирало изнутри, как будто писатель только что поднялся на поверхность моря с большой глубины. К тому же что-то гулко и больно толкалось снаружи в ушные перепонки. Со временем Гудерлинк понял, что это голос, повторяющий его имя. А когда понял, наконец смог выдохнуть застрявший в груди крик.