Ген свободы
Шрифт:
— Ничего подобного я не делал, — с достоинством возразил Усманов. — Все, что я сделал — подвез некоторое количество старушек и беременных женщин бесплатно, а также снял с дерева котенка. Кстати, неразумного, не генмода. Вот и все.
На словах о котенке шеф хмыкнул. Затем сказал:
— Верно ли я полагаю, что все это — закрученная рекламная кампания?
— Вы полагаете верно, — со смешком согласился Усманов.
Тут весь стол отреагировал живо. Пантелеев снова возмутился, стукнул ладонью по столу и начал возмущаться, что любая кампания, которая затрагивает интересы Гильдии, незаконна, и он заставит ее заказчиков
Орехов живо заинтересовался, я видела, что ему тоже хочется поднять шум, но он сдерживался, мудро не желая перекрикивать остальных.
Наконец возмущения выдохлись, и Усманов получил возможность ответить.
— Для начала, — сказал он, — я понятия не имею, какие разрешения оформлял или не оформлял мой работодатель. В моем контракте прописано, что все юридические риски он берет на себя, если, разумеется, я не совершу ничего уголовного. А ничего уголовного я не совершал. Занимался я такой рекламой только потому, что мастерская, которая меня наняла, пыталась получить оборонный заказ — и не получила.
— Мастерская Амвросия Покрышкина, — шеф кивнул с таким видом, словно он с самого начала так и предполагал.
Я прикусила язык, чтобы не сказать ему что-нибудь едкое. Ну да, разумеется, шеф догадался, и догадался уже давно, может быть, с самого начала! Но как это ему помешало поднять переполох на весь город и устроить веселые старты с участием миллионщика? Никак не помешало, это как раз в его вкусе.
Шеф посмотрел на меня искоса, будто примерно представлял, что творится у меня в голове.
— Именно она! — сказал Усманов. — Теперь, когда меня поймали, я волен рассказать все. Однако, должен сказать, мой работодатель будет и доволен, и недоволен.
Поймав наши недоумевающие взгляды (по крайней мере, мой и Цой) он пояснил:
— Доволен — потому что я сумел уходить от преследования дольше, чем он рассчитывал. Недоволен — потому что в результате меня прижали только одним аэромобилем, а не целой дюжиной!
Цой и Орехов переглянулись.
— Тебе не стоит огорчаться, — сказал Орехов. — Над моим аэромобилем потрудились опытные механики.
— Так дело в том, что и над моим трудились мастера своего дела! — сказал Усманов. — Вы ведь знаете, почему аэромобили не применяют на флоте?
— Радиус действия, — тут же ответила Цой. — Кроме того, проекты фрегатов, призванных нести несколько расчетов аэромобилей, призваны нерентабельными. В основном, из-за их тяжести. С паровыми машинами корабли, конечно, стали больше, чем когда они были чисто парусными, но все равно…
— Именно, — кивнул Усманов. — Мой аэромобиль сделан из облегченного сплава, а потому на том же объеме горючего способен летать значительно дольше, как вы заметили. Правда, и на старуху бывает проруха… Но флотское начальство и лично адмирал Бобастов не захотели даже рассмотреть прототип. Поэтому и появилась идея поднять шумиху.
— Думаете, после этого адмирал рассмотрит? — с живым интересом спросил Орехов. —
Надо думать, под этим дипломатическим выражением скрывалось «ослиное упрямство».
— Если начистоту, то меня это уже не касается, — сообщил Усманов, с аппетитом прихлебывая чай и закусывая печеньем. — Даже если Покрышкин решил все это провернуть просто в качестве издевки флоту, мол, накося-выкуси — его дело! Уверен, что после такой демонстрации инвесторов он получит, если не с флота, то еще откуда-нибудь. Вы ведь знаете, аэромобили в качестве транспорта нигде в мире особо не прижились, кроме Необходимска, из-за своей дороговизны, а если их удешевят… Ох, надо же, а эти печенья еще лучше ватрушек! Ваша повариха, Мурчалов, воистину волшебница! Когда-нибудь я разбогатею и уведу ее у вас, — и он снова подмигнул, на сей раз шефу.
Кажется, именно в этот момент Усманов Василию Васильевичу разонравился, хотя точно за это не поручусь. По крайней мере, шерсть на загривке у шефа явственно приподнялась.
— Так, — устало сказала Салтымбаева, — картина мне ясна. Напишу о сегодняшних событиях рапорт и подам проект о том, чтобы все аэромобили без исключения, а не только гильдейские, регистрировали и присваивали им номера. А там пусть начальство само решает, кому выписывать штраф и за что.
— Я это так не оставлю! — сообщил Пантелеев, но видно было, что у него и у самого нет веры в успех этого предприятия. — И не надейтесь, что на вас, наглеца, управы не будет!
— Как хотите, — пожал плечами Усманов.
Похоже, он считал, что управы на него нет и не предвидится. А может быть, ему в самом деле было все равно. Бывают такие люди, им лишь бы ввязаться в авантюру, а там хоть трава не расти.
— А вы, Мурчалов! — Пантелеев теперь обратил свой гнев на шефа. — С вами я еще разберусь! Вы взялись за работу…
— Которую я сделал сполна, — холодно оборвал его шеф. — Ваш Таинственный таксист, который не давал вам спокойно спать, найден и пойман. Не моя вина, что вам нечего ему предъявить.
Я оценила, как изящно шеф перефразировал давешнее заявление Усманова — мол, хоть трава не расти. Ох не одобряет шеф Гильдию, ох не одобряет. Почти уверена, что он утвердил мой план отчасти для того, чтобы растрясти их на лишние деньги — как в прошлом году, когда мы искали источник контрафактного кофе по заказу козла Матвея Вениаминовича.
— Мне хотелось бы встретиться с твоим нанимателем, Петр, — вдруг сказал Орехов, глядя на Усманова. — По поводу тех инвестиций….
— О, так он уже их нашел? — хмыкнул Таксист. — Ну надо же.
— Я бы тоже хотел с ним встретиться, — проговорил Мурчалов. — Покрышкин уже дважды отказывал мне во встрече… теперь, надо думать, не откажет!
Ага, так вот в чем дело. Вот почему шеф настоял на гонках несмотря на то, что знал — или, по крайней мере, подозревал — кто стоит за Таинственным таксистом.
Интересно, что у него там за дела могут быть? Но у шефа много дел, о которых я и не подозреваю. Или подозреваю. Например, что он десять лет назад сыграл не последнюю роль в том, что война генмодов и людей в Необходимске так и не случилась. Ведь не просто так он участвовал в рейде на лабораторию Серебряковых/Златовских, и не просто так потом решил оставить у себя один из лабораторных экспериментов — то есть меня.