Генерал Ермолов
Шрифт:
Сев в дорожную коляску, император обернулся еще раз и сказал Барклаю:
— Прощайте, генерал, еще раз; надеюсь, до свиданья. Поручаю вам свою армию; не забудьте, что у меня второй нет; эта мысль не должна покидать вас».
Она, эта мысль, и не покидала Барклая, заставляла думать о спасении армии и в связи с этим терпеть несправедливые обвинения соратников. Впрочем, не покидала она и начальника штаба Ермолова. Правда, его никто не упрекал в отступлении.
Уезжая, Александр Павлович не назначил главнокомандующего. Зато приставил к командующим людей, облеченных особым правом писать ему, когда сочтут это необходимым. Этим правом широко пользовались А.П. Ермолов, которого М.Б. Барклай-де-Толли считал своим
Алексей Петрович писал царю донесения лишь «о чрезвычайных случаях», правда, некоторые из них очень смахивали на доносы. Но чего не сделаешь ради искренной любви к Отечеству.
Еще до отъезда Александра I в Петербург выявились разногласия между командующими армиями во взглядах на способы ведения войны. Пылкий П.И. Багратион был сторонником немедленных наступательных действий, тактики «искать и бить». Методичный и холодный М.Б. Барклай-де-Толли исповедовал осторожность, которую многие современники воспринимали как нерешительность, а то и трусость и даже измену. А он был геройски храбрым, беспредельно преданным России генералом, правда, с «немецкой» фамилией.
По мере отступления отношения между Багратионом и Барклаем-де-Толли принимали крайние формы. Характерно в этом смысле письмо князя начальнику главного штаба 1-й армии генерал-майору Ермолову, написанное сразу после блестящих побед арьергарда Платова в кавалерийских боях у Мира и Романова. Вот несколько строк из него:
«…Жаль Государя: я его как душу люблю, предан ему, но, видно, он нас не любит. Почему позволил ретироваться из Свенцян в Дриссу? Бойтесь Бога, стыдитесь! Россию жалко! Войско их шапками закидало бы. Писал я, слезно просил: наступайте, а я помогу. Нет! Куда вы бежите?..
Ей-богу, неприятель места не найдет, куда ретироваться. Он боится нас. Войско ропщет, и все недовольны. У вас зад был чист и фланги. Зачем побежали? Надо наступать… Мы проданы. Нас ведут на гибель, я не могу смотреть на это равнодушно. Уже истинно еле дышу от досады, огорчения и смущения. Я, ежели выдерусь отсюда, ни за что не останусь служить и командовать армией: стыдно носить мундир…
Что за дурак? Министр сам бежит, а мне приказывает всю Россию защищать… Если бы он был здесь, ног бы своих не выдрал, а я выйду с честью и буду ходить в сюртуке, а служить под игом иноверцев-мошенников — никогда!..
Вообрази, братец: армию снабдил, словно деньги Государя экономил; дух непобедимый выгнал, мучился и рвался… все бить неприятеля; пригнали нас на границу, растыкали, как шашки, простояли там, рот разиня, обосрали все — и побежали!
Ох, жаль, больно жаль Россию! Я со слезами пишу. Прощай, я уже не слуга. Выведу войска на Могилев, и баста! Признаюсь, мне все омерзело так, что с ума схожу»{175}.
В свою очередь царь и военный министр были недовольны действиями П.И. Багратиона. Они обвиняли его в том, что подчиненные ему войска не приближались, а удалялись от 1-й Западной армии. Военачальника, которого солдаты боготворили, как бесстрашного воина и мужественного полководца, упрекали в нерешительности и боязни сразиться с корпусом маршала Даву.
Кого из командующих поддерживал Ермолов: Барклая-де-Толли, помощником которого был, или Багратиона, с которым состоял в дружеских отношениях? Пожалуй, никого. На этом этапе
Сразу после отъезда Александра I из Полоцка Ермолов предложил Барклаю-де-Толли план: переправить на левый берег Двины сильную группировку войск, следовать с нею до Орши, уничтожить расположенный там французский отряд, отвлечь на себя часть корпуса маршала Даву и тем способствовать соединению русских армий. «Все сие можно совершить, не подвергаясь ни малейшей опасности», — убеждал начальник штаба командующего. И тот не только согласился, но и распорядился. Однако не прошло и часа, как он изменил свое решение. Алексей Петрович был убежден, что повлиял на Михаила Богдановича Людвиг Адольф Вольцоген, о котором речь еще впереди.
Это был как раз тот случай, о котором Алексей Петрович нашел необходимым сообщить императору Александру Павловичу…
Первая армия отходила к Витебску. Туда же спешил и Наполеон, не терявший надежды разгромить Барклая-де-Толли, чтобы затем нанести сокрушительный удар по приближающимся войскам Багратиона и тем закончить войну. Отношения между командующими приобрели крайние формы. Роптали солдаты и офицеры, недовольные отступлением. Исправить положение могло назначение главного начальника, но Александр I никак не мог найти подходящей кандидатуры.
В штабе Барклая-де-Толли, по-видимому, были убеждены, что соединение русских армий сдерживается не только объективными трудностями отступления войск Багратиона, но и сознательно. Во всяком случае, такой вывод напрашивается после чтения письма Ермолова к Александру I.
«Государь! — писал он 16 июля. — Необходим начальник обеих армий. Соединение их будет поспешнее и действия согласнее»{176}.
Чтобы успокоить войска и общество, М.Б. Барклай-де-Толли решил дать генеральное сражение у Витебска. Но оно не состоялось. А.П. Ермолов, осмотрев избранную позицию, «обратил внимание на множество недостатков, которые заключала она в себе», и посоветовал повременить до соединения с армией П.И. Багратиона. «Не без робости» начальника штаба поддержал Н.А. Тучков:
— Полагаю, нам необходимо дождаться ночи и отступить.
— Вы правы, генерал, — сказал начальник штаба, — только надобно быть уверенным, что Наполеон позволит нам дожить до вечера. В наших обстоятельствах необходимо выиграть время, чтобы не допустить преследования армии большими силами; промедление с отступлением для нас — смерти подобно.
Генерал-адъютант барон Федор Карлович Корф был явно сторонником отступления, однако в присутствии Михаила Богдановича Барклая-де-Толли не решался поддерживать нового начальника штаба. Он не искал случая «стяжать славу мерою опасностей, — писал Алексей Петрович. — Подобно мне и многим другим, душа его была доступна страху, и ей сражение не пища. Простительно чувство боязни, когда опасность угрожает общему благу. Я боялся непреклонности главнокомандующего, боялся и его согласия. Наконец он дал мне повеление на отступление. Пал жребий, и судьба похитила у неприятеля лавр победы!»{177}
Отступление продолжалось.
«Хвала Барклаю, что после некоторого колебания решился он на спасительное отступление от Витебска, — писал будущий декабрист П.Х. Граббе, — хвала Ермолову, что способствовал тому доводами и убеждениями…»{178}
16 июля русские войска оставили позицию у Витебска. Вскоре пришло известие от Багратиона, что он практически беспрепятственно приближается к Смоленску и может вступить в город всего на сутки позже армии Барклая-де-Толли.