Генерал Ермолов
Шрифт:
Зрелище московского пожара действительно будет значительно обширнее смоленского. Но рассказ о нем еще впереди.
6 августа русские войска оставили Смоленск. Но прежде чем они вышли из города, Алексей Петрович приказал вынести из храма образ Смоленской Божией Матери, чтобы спасти его от надругательств неприятеля. Был отслужен молебен, который произвел на войска «полезное действие»{197}.
Икона эта пройдет с армией путь от Смоленска до Москвы и вернется в свой храм ровно через три месяца.
Из воспоминаний
«Разрушение Смоленска познакомило меня с совершенно новым чувством, которого войны, ведущиеся за пределами Отечества, не вызывают. Не видел я опустошения земли собственной, не видел пылающих городов… В первый раз в жизни коснулся ушей моих стон соотчичей, в первый раз раскрылись глаза на ужас бедственного их положения. Великодушие почитаю я даром Божества, но едва ли я дал бы ему место прежде отмщения»{198}.
7 августа 1812 года Алексей Петрович Ермолов был представлен к производству в чин генерал-лейтенанта. Однако до получения аттестата было еще далеко.
Со сдачей города, считавшегося ключом от Москвы, авторитет Барклая-де-Толли приблизился к нулю.
П.И. Багратион — А.А. Аракчееву,
7 августа 1812 года:
«…Ваш министр, может, хороший по министерству, но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Отечества… Я не виноват, что он нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно и ругает его насмерть»{199}.
Терялось уважение к военному министру и в обществе. Вот, к примеру, как судили о военачальнике тамбовские женщины. «Не можешь вообразить, — писала одна из них, обращаясь к своему адресату, — как все и везде презирают Барклая»{200}.
Багратион не выбирал выражений: «подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал даром преславную позицию». Это в письмах к ближайшим сотрудникам царя. Перед подчиненными Петр Иванович старался сдерживаться.
Других же ничто не смущало. Великий князь Константин Павлович, которого когда-то отчитал А.В. Суворов за неуважительное отношение к генералу А.Г. Розенбергу, забыл урок великого полководца. Однажды, подъехав к фронту солдат, он позволил себе сказать:
— Что делать, друзья! Мы не виноваты. Не русская кровь течет в том, кто нами командует!
Можно подумать, что в нем, великом князе Константине Павловиче, текла русская кровь. Или в других генералах? Да почти все они, за редким исключением, за минувшие столетия по необходимости стали православными, но кровосмешение допускали. Не опасаясь кары небесной, женились на двоюродных сестрах. И не только ради предотвращения дробления имений — по известной национальной традиции. Поэтому едва ли не все герои войны 1812 года были связаны той или иной степенью родства. Но как воевали за Отечество! Какие подвиги совершали!
Терпение Михаила Богдановича лопнуло. Вручив Константину Павловичу депеши на имя императора, он приказал ему отправляться в Петербург.
— Я не фельдъегерь! — закричал великий князь. Барклай настаивал.
испытывая неловкость, вышли. В помещении остались только адъютанты великого князя и командующего. Константин Павлович разразился бранью:
— Немец… изменник, подлец, ты предаешь Россию!{201}«Длительное отступление, трудные переходы, ухудшение
снабжения вызывают недовольство людей, приводят к падению авторитета начальства, — рассуждал Алексей Петрович, осмысливая события минувших дней. — Соединение армий ободрило войска, этим следовало воспользоваться; Москва уже близко — драться надобно; конечно, с падением столицы не все возможности государства разрушаются, но сила духа неизбежно будет подорвана»{202}.
10 августа у начальника штаба 1-й армии впервые и, может быть, у самого первого из военачальников, возникла мысль о возможной сдаче врагу древней русской столицы. Он подсел к столу, чтобы хоть как-то успокоить государя, еще раз попытаться убедить его в необходимости назначения нового главнокомандующего:
«…Не всё Москва в себе заключает, у нас есть средства неисчерпаемые, есть возможности всё обратить на гибель врагов Отечества нашего, завидующих могуществу и славе нашего народа…
Я люблю Отечество мое… люблю правду, и поэтому обязан сказать, что дарованиям главнокомандующего здешней армией мало кто завидует, еще менее имеют к нему доверенность, — войска же и совсем не имеют»{203}.
За короткое время Ермолов написал четыре таких письма Александру I. Ни на одно из них он не получил ответа. Однако не исключено, что в конечном счете начальник штаба 1-й армии вместе с другими русскими людьми, обеспокоенными судьбой России, заставил императора вспомнить Кутузова и назначить его главнокомандующим.
Конечно, Барклай-де-Толли допускал ошибки. В частности, под Смоленском, имея возможность нанести хотя бы частичное поражение противнику, пока тот не успел еще сосредоточиться, он потерял немало времени сразу после соединения русских армий и потом, когда переводил свои войска с Рудненской дороги на Пореченскую и обратно.
Но отступление от города в конечном-то счете еще современники признали правильным, правда, уже после того, как улеглись страсти, в том числе и Ермолов. Но об этом позднее…
Какая несправедливость! Полководец «с самым благородным, независимым характером, геройски храбрый, благодушный и в высшей степени честный и бескорыстный», как характеризовал его адъютант Ермолова Фонвизин, человек, беззаветно служивший родине, и, быть может, спасший ее «искусным отступлением», больше других заботившийся о нуждах солдат, не только не был любим ими, но и постоянно обвинялся Бог весть в каких грехах{204}.
Кто виноват в этой вопиющей неблагодарности? Дикость черни, на которую указывал Пушкин, или те, кто сознательно или бессознательно внушал ей нелюбовь к спасавшему народ вождю?