Генерал-майор
Шрифт:
– Как ты сказал? В горящую избу войдет?
– Да не я это сказал, это Некрасов.
– Кто-кто?
– Здрасьте-пожалте! – позади вдруг раздался чей-то звонкий, уверенный в себе голос.
Любовнички разом обернулись, увидели невысокого росточком мальчишку лет тринадцати, белобрысого, с круглым, тронутым россыпью веснушек лицом и чистыми васильковыми глазами. Одетый в серую посконную косоворотку и узкие сермяжные штаны, парнишка был бос, но весел – стоял, уперев руки в бока, улыбался:
– Это не вы ль, господа мои,
– Ну, допустим, мы, – хмыкнул Денис.
Мальчишка хлопнул в ладоши:
– Ой! Вот и славно. А то я уж заждался вас. Так и подумал, что могли задержаться на празднике…
– На каком это празднике, скажи-ка ради бога? – быстро поинтересовалась Татьяна. – На Воздвиженье?
– В Красноухове, недалече тут, на церкву колокол нынче вешали, – охотно пояснил босоногий пейзанский гаврош. – Службы отстояли… Опосля мужики все – в трактир, а молодежь – на луга, хороводы водить.
– Видали мы их хороводы…
– Небось, любилися? – Гаврош подмигнул с полным знанием дела. – А то ж!
Глядя на творящееся вокруг, Денис, опять же вполне себе к месту, вспомнил о крестьянской морали. Женщина должна работать и рожать детей. А что уж она там до свадьбы делала, мало кого интересовало. Выйти замуж не девушкой или даже с прижитым от заезжего молодца ребенком таким уж большим грехом не считалось, никто не осуждал. Осуждалось другое – бездетность. Наверное, правильно…
– А ты, верно, Ерема? – Денис накинул на плечи подружке свой сюртучок.
Мальчишка покивал:
– Ерема, да. Ну так что, здрасьте-пожалте, на остров поедем? Я уж там и хворост, и шалаш приготовил – тепло будет. У меня там с печкой шалаш!
– С печкой? Ну надо же.
– Так идете? Вы ж с лодкой… И я тогда с вами!
– А ты пешком, что ль?
– Здрасьте-пожалте! Пешком. А от островка – вброд.
– Тогда да, давай с нами, к лодке… – Давыдов вдруг замялся. – Только это… Не помешать бы.
– Да не помешаете! – захохотал Ерема. – Время такое, праздник. Никто никого не стесняется. Некоторые даже сноровку приходят поглазеть… Пока шел, здрасьте-пожалте, одного черта приметил за липами…
Денис и Танечка переглянулись: выходит, не померещилось девчонке! Кто-то следил за ними из кустов… Или все же померещилось, и здесь, за липами, совсем другой человек? Всяко может быть, всяко…
– И что там был за черт? Молодой, старый? Или, может, отрок, вроде тебя? – Денис строго взглянул на мальчишку.
– Не-а, не отрок, – замотал башкой тот. – Мы-то с робятами не под липами. На дубы забираемся, вон там… – Ерема указал рукой. – Оттоль все хорошо видать. Как на ладони!
– Вуайерист ты, Ерема! – хохотнул Дэн. – Ну так кто там, под липами, был-то?
– Не наш мужик, пришлый. – Подросток понизил голос, глядя, как, сверкая пятками, бегут по лугу, ныряют в речку нагие девки и парни. – Посейчас костры жечь будут. Да всю-то ноченьку – хороводы,
– Ты не о песнях, о мужике подозрительном рассказывай! Как же он выглядел-то?
– Такой, здрасьте-пожалте… Морда лошадиная, желтая…
– Не-не! – Вспомнив методику составления словесного портрета, Давыдов замахал руками. – Давай-ка по порядку, брат… Итак, форма головы – овальная, лицо вытянутое. Глаза? Прическа? Уши, нос?
– Лицо бритое, волосы светлые, низкий лоб, едва заметные брови, маленькие глазки такие, взгляд исподлобья… Длинный нос…
– Фигура, одет как?
– Плечистый такой… Одежка, здрасьте-пожалте, ровно как у приказчика или офени. Рубаха с косым воротом, поддева… Сапоги чищеные. Да! Ищщо картуз. Мужик осанистый, а голос, здрасьте-пожалте, – пискля!
Интере-есно… Неужели это… немой? Или, точнее, тот, кто таковым притворялся. Кто похитил у художника Митеньки эскизы египетского браслета, кто потом заказывал эти браслеты, точно такие же, какие заказывались по велению великого князя Константина! Неужели…
– Та-ак… Ты что же, говорил с ним?
– Спрашивал, мало ли, не нужна ли рыба? – Ерема обиженно засопел и шмыгнул носом. – А он… Он меня – нехорошим словом. Погнал: иди, мол… Глазищами этак зыркнул… А за поясом-то у него – пистоль!
Глава 4
Низкое петербургское небо давило, теснило душу. Мерзкие свинцово-серые тучи обложили все вокруг, цеплялись за крыши, исходили мокрой снежной крупой. Под ногами противно чавкала грязно-коричневая снежная жижа, проезжавшие мимо извозчики запросто окатывали прохожих холодным душем из луж. Оттепель, пожалуй, самое угрюмое время в Санкт-Петербурге… Не считая осени. Весна, правда, тоже не очень, а лета, по сути, вообще нет!
Мерзость кругом, мерзость! И еще этот вечный ветер, дующий с Невы. Ах, что за гадость, ну вот бывают же места, для человеческого существования не приспособленные! Особенно зимой. Продуло, промочил ноги – и ходи, носом хлюпай.
Прижавшись к ажурному парапету набережной, Давыдов пропустил очередного извозчика. Хотя нет, это все же был чей-то выезд, коляска с поднятым зеленым верхом, запряженная парой гнедых… Эх, в Москву бы сейчас! Там в этакую-то пору все ездили на санях. По морозцу легкому, по снежку! По белому хрустящему снежку, а не по этой чавкающей серо-бурой дряни.
Да уж, погоды-то на Москве обычно стояли куда как лучше! Лето – так лето, зима – так зима. А здесь вообще не пойми что. Да и суета кругом… И народец… Тот еще народец! Чванливый, сам себе наособицу… Ага, вон, опять карета… Не простая, с форейторами. Видать, какой-нибудь лопающийся от собственной важности столоначальник мчит себе по делам или по какой личной надобности. Снова повозка… Много в Петербурге чиновников-бюрократов, много военных, моряков. Что и говорить, столица и первый в России порт!