Генерал-майор
Шрифт:
– Может, и он, – пожав плечами, Ерема приналег на весла, – а может, и не он. Бог его ведает. Вроде похож. И одежка та же. Да только тут таких коробейников за день немерено!
Вот это уж точно. Сколько таких вот приказчиков да мелких торговцев-офеней колесит по Руси-матушке? И не сочтешь. Да и приметы того… Немого… Слишком уж расплывчатые…
– Слышь, Ерема, – вдруг вспомнил Денис. – Ты, кажется, говорил про пистолет? Не показалось тебе?
– Здрасьте-пожалте! Теперь и не знаю, барин… Но рукоятка-то из-за пояса торчала. Токмо поди пойми,
– Скорей, нож. – Хмыкнув, Денис ласково погладил Танечку по плечу и задумался.
Да, скорее – нож. Пистолеты по нынешним временам тяжелы и для таскания за поясом слишком уж неудобны. Да и носят их обычно парой. Вернее сказать, возят. В седельных кобурах.
– А вот и остров! – оглянувшись, радостно воскликнул отрок. – Я же говорил, что до темна будем. Посейчас костер разложу… А вон, здрасьте-пожалте, и шалаш… Вылезайте, господа хорошие… Прибыли!
Еремкин шалаш скорее представлял собой небольшую будку, сооруженную из обмазанных глиной жердей. По всему чувствовалось, что будку свою парнишка любил, содержал в чистоте и украшал, как мог. Даже вставил в единственное оконце – едва кошке пролезть – кусочек настоящего оконного стекла! И еще – повесил занавески. Дешевенькие, из голубенького в белый цветочек ситца, или, как тогда говорили, из бумазейной ткани.
Мебель, правда, оказалась весьма скудноватой, да больше на шести квадратных метрах и не уместилось бы. Большой сундук, доставленный сюда не иначе, как на каком-нибудь баркасе, заменял Ереме кровать, скамью и место для хранилища всякого рода припасов, в числе которых числились и рыбацкие снасти. Еще имелся небольшой стол, залавок и – в углу – печка, сложенная из красного фабричного кирпича и старательно обмазанная глиной. Настоящая печка, хоть и маленькая, да еще по-белому, с трубой! Вот только насчет посуды в хозяйстве отрока было откровенно туговато. Имелись лишь небольшой котелок, пара деревянных ложек да большая жестяная кружка.
– Н-да-а, – заценил Денис. – Шампанское придется пить из горла.
– Так я за бокалами-то, здрасьте-пожалте, сбегаю. – Разжигая костер, Ерема ухитрился перекреститься. – Вот ей-богу, сбегаю. В трактире мне для вас всяко дадут… Вы ж завтра еще будете?
– Ну да. Ежели без дождей обойдется.
– Обойдется, здрасьте-пожалте. – Раздув огонь, подросток довольно ухмыльнулся и похлопал себя по животу. – У нас в деревне дед один есть, Федот. Ноги у него болят и спину ломит. Дак он дождь за день чует! Ни разу еще не ошибся… Так что, здрасьте-пожалте, завтрева дождичка и не ждите. А бокалы я вам с утра, раненько принесу… И, ежели захотите, вилки.
– Да, и вилки, – обрадовался Давыдов. – И чего-нибудь свеженького на перекус… Какое-нибудь суфле или расстегаи… На вот тебе! Это вот – на еду, а это – тебе за труды…
– Здрасьте-пожалте… Благодарствую, барин!
Получив от Дениса Васильевича пять рублей ассигнациями и еще кой-какую мелочь, обрадованный Ерема поставил на огонь котелок с ушицею и, наказав господам помешивать, растопил
– Ты брод-то в темноте сыщешь?
– Тю! Здрасьте-пожалте! Да я тут как свои пять пальцев все знаю…
Простившись до завтрашнего утречка, мальчишка ушел, а гости принялись обустраиваться. Пока вытаскивали из корзины гуся, шампанское с водкой и все такое прочее, как раз поспела ушица. Давыдов нашел подходящую тряпицу, чтобы руки не обжечь, и, сняв котелок с костра, поставил на стол в будке.
– Ну что же… – хохотнув, Танечка подставила кружку. – Шампанского, мон шер!
– Под ушицу шампанское не пьют, – пряча улыбку, возразил Дэн. – Под ушицу – водку.
– Ну, будем водку… Ах, Денис, наливай же скорей! Выпьем!
На столе, потрескивая, горела свеча, вкусно пахло ухою. На улице, за окном, мерцали желтые звезды, а повисший на дальней сосне месяц напоминал кривую турецкую саблю.
– Хорошо как! – выпив, рассмеялась девчонка. – Нет, право же, хорошо! Славно. Вот мы в детстве так же в ночном ушицы, бывало, наварим и сидим всю ночь, истории страшные рассказываем.
– Так ты из деревни, что ли? – Давыдов недоверчиво прищурился. – Что-то, откровенно сказать, не похожа. Больно уж стройненькая, изящная… Одно слово – артистка.
– Мы на Москве жили… Вернее сказать, живем, – прикрыв глаза, откровенно призналась Танечка. – Папенька – сапожник… Хороший сапожник, не голодали. А дом наш – на Яузе. На Москве-то сам знаешь, как… Как в деревне. Соседи многие и коров, и лошадей держали. Отроци пасли… Ну и я с ними.
– А теперь вот в артистки подалась?..
– Подалась! – Девушка счастливо рассмеялась. – Уж больно плясать да петь любила. Как-то Аполлон Александрович в наших местах был, заметил… Потом и предложил – в артистки…
– И ты – пошла!
– Без раздумий! Теперь без сцены себя уж и не мыслю… Нет, право же! – Танечка явно разволновалась, раскраснелась, в изумрудных глазках ее запрыгали, заиграли золотистые чертики. – А ну-ка, Денис Васильевич, налей! Налей и спой чего-нибудь… А я под песню твою потанцую!
– Ну-у… – Давыдов ненадолго задумался. – Чего бы тебе спеть-то?
– А что-нибудь новенькое! Свое! Чего еще никто-никто не слышал.
– Новенькое, говоришь? Ну… тогда так… – Денис откашлялся и запел недурственным своим баритоном: – Я люблю кровавый бо-ой…
– Ой, ой! Стой, Денис, стой! – всплеснула руками артистка. – Где же я танцевать буду? Тут и места нет совсем… Господи, господи… Ага! Давай-ка мы вот что… Давай-ка мы стол на улицу вынесем! Пройдет он в дверь-то?
– Да пройдет… Должен…
Выставив стол, Денис вопросительно взглянул на возлюбленную:
– Ну, теперь все? Можно?
– Нет еще, подожди… Я драгоценности свои надену… Кольца, браслетики… – Танечка на миг повернулась к своей дородной сумке, поставленной на сундук, достала небольшое колечко с синим мерцающим камнем, надела на указательный палец и похвалилася: