Генерал-майор
Шрифт:
Первым делом Денис, как и принято, набросал план оперативно-следственных мероприятий, в коем наряду с «установлением свидетелей» еще стояло «просмотр масс-медиа» и изучение слухов. С этих последних молодой человек и начал, составляя психологический портрет предполагаемого преступника – великого князя. Пошатался по друзьям-знакомым и как бы так невзначай, под водочку и чаек с печеньем разговорил уже поживших людей на темы их молодости. Уговаривать-то особенно никого не пришлось, уж что-что, а пожилые-то о молодости своей поболтать любят. Оставалось лишь их аккуратно направить в нужное расследованию русло.
– Ах да, да, любезнейшая Настасья Кирилловна! Я сам вот как сейчас
– Совершенно с вами согласна, любезнейший Денис Васильевич! Совершеннейше. Этот вальс… ужас… фи… А как они прижимаются друг к дружке! C’est horrible, horrible! La plus grande honte!
– О, да, мадам! La plus grande honte! Совершеннейшее бесстыдство. Ах, не зря этот танец собирались запретить!
– Да и запретили бы! А то совсем развращается молодежь… Ах, что вы говорите? Что вы, что вы… Об этом же говорили тогда только шепотом. И то – только среди своих.
Толкаясь по светским салонам, Давыдов не пренебрегал и пивными. Правда, не обычными трактирными забегаловками, а теми, что гордо именовались новомодным французским словом «ресторан». В одном из таких ресторанов Денис как-то встретил нескольких своих бывших однокашников по лейб-гвардии. Те-то в подпитии тоже кое-что поведали…
– Сам-то я, Денис, не видел. А вот мой первый командир, тогда еще ротмистр, как-то стоял на страже в Мраморном дворце…
Нет, это не был рассказ о несчастной французской даме, вовсе нет! Бывший ротмистр когда-то поведал нынешнему лейб-гвардейцу о делах немного более давних и характеризующих великого князя весьма нелестно.
– И вот он эту Юльку… Ну, Анну Федоровну, супружницу свою, хватает в охапку и запихивает в огромную вазу… Ну, были там такие, во дворце, наверное, и посейчас есть. Представляешь, Денис, – в вазу! Берет пистоль и – бабах! Ваза – в дребезги… Анна Федоровна же – жива. Только испугалась, бедолага, трясется…
– Неужто сие на самом деле было?
– А ты думал, Денис! С чего бы потом цесаревна обратно к своим немцам сбежала? Вот так вот, не захотела и трона. Только – тс-с-с… Я тебе этого не говорил.
Что ж, в это вполне можно было поверить. И в самом деле, супруга Константина, юная герцогиня Юлиана Саксен-Кобургская (в православном крещении – Анна Федоровна), просто бежала без оглядки, не вынеся откровенных издевательств царственного своего супруга. Такая-сякая сбежала из дворца!
Затем была как раз эта омерзительная история с мадам Араужо, а уже после нее – еще один роман, с некоей Жозефиной, от которой у великого князя родился сын… Но это уже другая история. Там вроде бы все более-менее пристойно…
– А еще цесаревич любил пугать присутствующих, стреляя в коридоре дворца из пушки. И знаешь, чем заряжал? Не поверишь, живыми крысами! Доставалось и супруге, и всем окружающим. Попробуй возрази! Говорят, во дворце находилась специальная холодная комната, куда сажали провинившихся придворных. Но это, опять же, ротмистр своими глазами не видел и в комнате той не сидел. А вообще так тебе скажу, Денис… Это уж, извини, впечатленье мое. Великий князь – мужик нормальный. Да, гневлив изрядно, как и батюшка его Павел. Однако же ни надменности в нем, ни жестокости нет. При встрече – я на карауле – он всегда поздоровается, улыбнется даже! Добродушнейший и приветливый человек! Но приступы гнева – да, случаются.
Итак, великий князь Константин Павлович. Цесаревич, наследник престола российского. Добродушный, щедрый, без всякого
Покончив со слухами, так сказать, изустными, бравый расследователь-гусар приступил к «масс-медиа». К газетам, рекламным листкам и информационным афишам, которые в те времена клеили на тумбах, подобно тому, как в СССР – газеты на стендах. Тут уж пришлось проявить изобретательность, пошататься по антикварным да книжным лавкам… Но то было для известного книжника Давыдова только в радость! Да и не зря: наряду с роскошным изданием Дидро и шикарным географическим атласом Патагонии (для души) Денис Васильевич наткнулся-таки в Пассаже на Невском на афишу полицейского управления от тридцатого марта тысяча восемьсот второго года. Изложено там было следующее:
«Около восьми часов вечера госпожа Моренгейм вызвана была девкою своею в другую комнату, где нашла госпожу Араужо лежащую в обмороке… Говорить могла она токмо с превеликим трудом и отрывистыми словами, требуя, чтобы ее раздели, чтобы дали ей чистое белье, чтобы послали за доктором Буташкиным, за ея каретою и девкою… Камердинер государя великаго князя Константина Павловича Рудковский, сказал, что того же 10-го марта, вечером, живущий у него вольный лакей Новицкий объявлял ему, что он видел какую-то больную женщину, которую вели два лакея от господина Баура в карету, и он сам ее провожал; на другой же день на спрос о том Рудковскаго Баур ответствовал, что ему рекомендовали француженку, с которой по приезде к нему сделался обморок, вероятно, не желая обнаружить фамилии Араужо как давней его знакомой. Доктора, пользовавшие больную, письменно утвердили, что она была в совершенном параличе и что ни малейших даже знаков насильства, ей якобы учиненнаго, приметить не могли. Жена стекольнаго фабриканта вдова Шенфельдерова, обмывавшая тело умершей, показала, что на оном не только знаков к заключению о насильственной смерти, ниже малейшаго пятна не было. Отец и сестра умершей объявили, что в причинах к насильственной ея смерти ни малейшим и сомнением себя не беспокоят и поводу к таковому заключению не имели».
Вот так вот, интересно! Вот это документ! А что по слухам? А по слухам выходило вообще черт-те что! Во-первых, было совершенно непонятно, когда же произошло преступление – в тысяча восемьсот втором году или в восемьсот третьем. Рассказывали и так, и этак. А еще называли несчастную мадам Араужо то француженкой, то португалкой, и даже имени ее никто точно не помнил – то ли Жаннетта, то ли Жозефина. Как-то так.
Да и насчет фамилии – как только бедолажку ни называли: то Араужо, то Араужи, то Арауж. То она являлась женой, то вдовой. Её мужем (часто – покойным) называли и французского торговца, и придворного ювелира, и даже португальского консула. Сама потерпевшая то оказывается совершенно невинной жертвой, то особой совсем небезгрешной, любовницей генерала Баура и еще какого-то прыткого молодого человека из статских. Насилие же происходит то коллективно во главе с Константином, то конногвардейцами самостоятельно, но с одобрения цесаревича. Вся эта неопределенность и путаница – явный признак ничем не подтвержденных слухов.