Генерал Раевский
Шрифт:
В лице Александра Раевского Пушкин приобрёл своенравного друга, которому позже посвятил стихотворение «Демон», изобличившее суть этого человека:
Печальны были наши встречи: Его улыбка, чудный взгляд, Его язвительные речи Вливали в душу хладный яд. Неистощимой клеветою Он провиденье искушал; Он звал прекрасное мечтою; ОнВ 1823 году в Россию возвратился Воронцов. После встречи с императором Александром он получил высокий пост новороссийского генерал-губернатора и наместника Бессарабии.
Вскоре он посетил Кишинёв, где находилась канцелярия главного попечителя края, генерала Инзова.
— А это наш поэт, коллежский секретарь Пушкин, — представил Инзов двадцатичетырёхлетнего чиновника канцелярии.
— Он не ваш. Пушкин — поэт России, — ответил комплиментом Воронцов. За чёткой округлой фразой угадывался умный, образованный человек, понимающий собеседника. — О вас мне писали столичные друзья. Я удовлетворю, господин Пушкин, их просьбу и ваше желание.
— Благодарю, ваше сиятельство. — Поэт вспыхнул румянцем, отвесил поклон.
— Полагаю, что в вас я найду достойного помощника в моей канцелярии, в Одессе. — И Воронцов обратился к Инзову: — Надеюсь, Иван Никитич, задержки с переводом не произойдёт.
— Совершенно верно. Распоряжение выполню незамедлительно.
— А вы, Александр Сергеевич, по приезде в Одессу желанный гость моего дома. Я и жена будем рады видеть вас у себя.
— Сочту за честь, — ответил Пушкин.
Встреча с Воронцовым окрылила его. Признаться, он потерял всякую надежду выбраться из надоевшего провинциального Кишинёва, который больше походил на большую станицу, знойную и пыльную, чем на город, каким именовался. Жизнь в нём проходила скучно, однообразно, с нудным пребыванием в канцелярии, застольях с одними и теми же друзьями да случайными мимолётными встречами с местными красавицами. Отрадой, занимающей ум и помыслы поэта, была поэзия. Часто засиживаясь допоздна, он утром являлся на службу утомлённым, и дела ему никак не давались.
О том да и о шумном бражничестве доносили строгому Инзову, которого боялись и уважали. Тот проявлял к поэту снисходительность. Журил, назидал, даже грозил и походил на доброго незлобивого дядьку, пестующего трудного ученика.
В Кишинёве Пушкин завершил «Кавказского пленника», «Гаврилиаду», «Бахчисарайский фонтан» и приступил к большому роману в стихах.
Здесь же он создал множество стихотворений, каждое из которых являлось маленьким шедевром.
Переезд в Одессу, в которой поэт бывал короткими наездами и куда приезжали артисты из Италии, где действовала опера, были клубы и ресторации [29] , где жили его друзья, значил очень многое. Город был уголком цивилизации в этом заброшенном крае, не столь давно отвоёванном и присоединённом к России.
29
Ресторация —
Конечно, возросшая из турецкого селения Хаджибей Одесса была не Петербургом и не Москвой, но она не была опостылевшим Кишинёвом. Её градоначальники Дерибас и Ришелье потрудились, чтобы придать городу у моря европейский облик.
Генерал Инзов не посмел задержать Пушкина, и вскоре тот уже писал брату Льву из Одессы восторженное письмо:
«Мне хочется, душа моя, написать тебе целый роман — три последние месяца моей жизни. ...Я оставил мою Молдавию и явился в Европу. Ресторация и итальянская опера напомнили мне старину и, ей-богу, обновили мне душу. Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляет мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе...»
На новом месте у поэта возникли новые увлечения. На этот раз предметом его обожания стала итальянка Амалия Ризнич. С ней Пушкин познакомился ещё весной во время краткого пребывания в Одессе. Она приехала из Италии вместе с мужем — крупным коммерсантом. Привыкшая к блеску и роскоши, Амалия устраивала в своём особняке вечера для избранных людей города. Пушкин сделался её постоянным гостем.
Там же, в гостиной итальянки, он встретил Александра Раевского. Теперь Александр служил при Воронцове адъютантом.
Зашёл разговор о семье графа, его жене, Елизавете Ксаверьевне.
— Ах, Пушкин, ты не представляешь, что это за женщина! На своём веку я видел многих, но такой прелести не встречал, — признался Раевский, и его холодное, неулыбчивое лицо неожиданно потеплело, в уголках тонких губ обозначилась улыбка. — В ней всё прекрасно! И лицо, и голос, и шея...
— Похоже, Александр, ты в неё влюблён, — высказал догадку Пушкин.
— Ты прав. — Лицо Раевского вновь стало холодным. — Не влюбиться в неё невозможно. Но я служу у графа. К тому же при мне и жена. Она у меня строгая. Это тебе, холостяку, всё доступно.
— Знаю, знаю, — улыбнулся Пушкин. — Жена строга, а сам не сводишь глаз с итальянки. Я узрел...
— Дай ты, Александр, к ней сам неравнодушен.
— Я свободен, мне дозволительно.
Об Александре Раевском отзывались как о человеке недобром, чрезмерно любящем себя. Кроме того, слава Пушкина вызывала в нём зависть. Поэт же — искренний, доверчивый, с распахнутой душой — верил в доброту каждого.
В один из дней от графа Воронцова последовало приглашение.
— В субботу состоится вечер, и мы надеемся видеть вас, — со свойственной ему учтивостью сказал он Пушкину.
Воронцовы стояли вблизи парадного входа, принимая гостей. Граф, как всегда, был в мундире, но на сей раз в парадном, с эполетами, с голубой через плечо лентой, на груди поблескивали ордена, тонко звенели медали. В нём, седовласом, с худощавым лицом аскета, на котором темнел рубец ранения, как бы объединялись мужество и ум, решительность воина и обходительность.
Рядом стояла она, Елизавета Ксаверьевна. Слегка припухлые губы обнажали в улыбке белые и плотные, словно жемчужины зубы, лучились бархатисто чёрные глаза. В ней действительно всё было прекрасно: и овал лица с небольшим выпуклым лбом, и длинная шея, и голос, грудной и певучий.