Генерал Самсонов
Шрифт:
– Не журись, старая, я не все забрал, - успокоил ее Топилин и тут заметил на ее руке кольцо.
– Давай сюда!
– сказал он, схватив старуху за руку.
– Не скупись.
Она вырывалась, дернулась раза два-три, но он держал ее, как курицу, и скручивал с пальца кольцо.
Старуха от боли закричала, стала валиться на пол. Топилин упал рядом с ней, ушибив колено о заплетшуюся между ног шашку, и в сей миг старуха укусила его.
– То не злато!
– крикнула старуха.
– Злата нима!
Топилин встал, вынул шашку и опустился на колени, ловя левой рукой старухин палец.
Она взвизгнула,
Ободрав с пальца кожу, старуха сорвала-таки кольцо и разрыдалась.
Топилин зажал его в кулак, сунул шашку в ножны и, на- дев кольцо на первую фалангу мизинца (дальше оно не налезло), вышел с тюком во двор.
Августовское солнце уже разогрело землю. Он с удовольствием вдохнул теплые запахи хлева, приторочил к седлу тюк. Можно было вертаться назад.
Топилин выехал на знакомую колею, хлестнул коня и полетел, веселый, к поляне.
Возле опушки, где он хоронился, разглядывая хутор, что-то громко хлопнуло, ударило его в плечо, и Тонилин куда-то провалился.
Из-за куста вышла рослая баба в платке с револьвером. Из-под длинной юбки выглядывали солдатские ботинки. Она подбежала к лежавшему казаку, перевернула его на спину, обшарила карманы, сняла винтовку.
Топилин застонал и открыл глаза.
– Rusisch Schwein, - мужским голосом произнесла баба и стала вытаскивать из ножен топилинскую шашку. Казак поднял здоровую левую руку, приподнялся и почти было схватил бабу за горло, но она ускользнула. Он успел схватить ее за кисть руки, вынимавшей шашку. И вдруг в его кулаке остался только обжигающий, режущий пальцы клинок. Он понял, что сейчас будет конец. Он вскочил на колени и поднимался на ноги, когда что-то острое вонзилось в горло, с хрустом сломав хрящи. Топилин схватился за горло, захрипел, и все кончилось, не стало молодого казака.
Убивший Топилина переодетый германский солдат несколько мгновений глядел на то, как, агонизируя, дергается тело и как, брызжа кровью, из рассеченного горла с сипением рвется воздух, потом бросил шашку, взял винтовку и пошел в лес. Там возле корней старой сосны он открыл спрятанный телефонный аппарат, позвонил и сказал, что русские переходят границу. После этого германец снял аппарат и уехал на велосипеде.
А урядник с Алейниковым дожидались Топилина, вполголоса беседовали о том, что на Дону уже пшеницу кончают убирать, и о том, что немецкие молотилки, которые делают в Ростове, хорошие штуки, да только можно и без них обойтись, все равно урожай весь не продашь. Они глядели на дорогу, урядник говорил, что после войны германцы будут наконец покупать у нас хлеб по настоящей цене и тогда надо будет заводить молотилки.
Урядник был семейный человек, понимал в жизни, а в молодости он любил погулять, с чего и лишился верхнего зуба.
– Надо было тебя послать, - сказал он, скучая.
– Топилина за смертью посылать. Что там? Позырил и айда обратно! Чего расчухиваться?
Прождав часа два, казаки, догадываясь, что с Топилиным стряслось неладное, выехали вслед за ним.
Сперва они встретили его коня с притороченным у седла тиком, потом нашли и самого Топилина. На нем уже сидели мухи, и вокруг ран с почернелой кровью копошились муравьи.
– Эх, казуня, - горестно вымолвил урядник.
– Зарезали тебя,
Потом вдруг стало темнеть, потянуло ветром, зашумели деревья, затрещали ветками и затрепетали листья. Солнце закрывалось тенью и гасло.
Лошади сбились в кучу, прижимая уши и вскидывая головы.
– Вот оно!
– оказал урядник и перекрестился.
– Затмение, - о деланной бодростью ответил Алейников.
– Зараз пройдет.
Тьма сгустилась до грозовой свинцовой синевы. Ветер стих, все замерло, как будто приготовилось к страшной буре.
– Крестись, казуня, - сказал урядник Алейникову.
– Кажись, не к добру все это.
– Спаси, Господи, люди твоя...
– нараспев произнес Алейников.
– Спаси, господи!
Первобытный ужас перед грозным и неведомым рвался из его горла. Это было солнечное затмение. Знак дурной.
* * *
Кто вел войска? Войска вели начальники, и каждому начальнику, чем больше он был, казалось, что он видит глубже и вышестоящие должны глядеть на вещи его глазами. Но у вышестоящих было свое видение, и если командир роты видел и должен был думать о каждом нижнем чине, то начальник дивизии или командир корпуса не ведали забот об отдельных людях, но должны были взвешивать цены сотен и тысяч жизней на своих тяжеловесных весах. Однако задачи дивизий и корпусов, пускай достижение их и должно было оплачиваться кровью, были понятны всем офицерам, всем нижним чинам. Как ни страшна была жертва, она привычно принималась.
Над всеми начальниками было Отечество, был Бог. И пред ними все были равны.
Ранним утром пятого августа штаб второй армии перебазировался в Остроленку, ближе к войскам, средства связи, аппарат Юза и искровая станция были перевезены накануне, телефоны установлены.
И с первых минут после прибытия в Остроленку Самсонова настиг выговор Жилинского. Командующий фронтом сделал вид, что ничего не знает о перемене направления движения армии на более западное, и обвинял Александра Васильевича в таких выражениях: "Вы растянули ваш левый фланг до Жабоклик, благодаря чему фронт трех корпусов 2-й армии растянут при подходе к границе на 60 верст, что считаю чрезмерным".
В телеграмме еще напоминалось, что первый корпус является резервом Верховного главнокомандующего, и рекомендовалось выдвигать в первую линию не его, а вторую пехотную дивизию, ту самую дивизию, которая нынче, как знал Самсонов, влачилась по пескам без обоза, и снаряды везли на обывательских подводах, завернутыми в жгуты соломы.
Самсонов прочитал телеграмму и вопросительно поглядел на Постовского.
Начальник штаба мялся, покусывая губу. Самсонов посмотрел на Крымова. Полковник, не задумываясь, отрубил:
– Нам надо брать еще западнее!
Самсонов не знал, что случилось у Якова Григорьевича, и телеграмма не давала никаких косвенных объяснений, но он ясно видел, и видели Постовский с Крымовым, что произошли какие-то перемены. Какие же?
Однако власть Самсонова на штаб главнокомандующего фронта не распространялась, тут он был бессилен.
Военные действия еще не начинались, еще шло сосредоточение и развертывание войск, то есть шахматные фигуры предстоящей войны только расставлялись. И от того, как они станут, куда будут повернуты, зависела цена побед.