Генерал Самсонов
Шрифт:
Крымов остановился возле голого человека. Человек смотрел словно из-под засохшей кровавой корки, голова была разрублена, и кусок кожи вместе с волосами свисал комком.
– Что с тобой? Кто тебя раздел?
– спросил Крымов.
– Дай напиться, - без привычного титулования попросил раненый. Вестовой отстегнул флягу и нагнулся над ним. Вода забулькала; полилась по подбородку. Раненый давился ею.
– Оставь глоточек!
– взмолились рядом.
– Ну оставь, ради бога!
Крымов велел Степану и казакам принести ведра.
– Спаси Христос, ваше благородие, -
– Лежишь тут и жить неохота... Все терпишь, терпишь... Я был в головном дозоре с тремя товарищами. Они бросили меня. Начали мы подъезжать к опушке леса, а там скрывались "его" главные силы. Открыл "он" по нас огонь. Лошадь моя пала, я пустился бежать за товарищами, но куда за ними поспеть? Остался один на поляне... Налетает на меня эскадрон конницы и атакует меня. Тут я получил первую рану. Вот, в левое плечо... Связали мне руки назад, привязали к уздечке и потащили. Тащили, пока не оборвался. Начал я вставать, в это время шашкой замахивается и разбил мне голову. Я и повалился. Тогда меня еще ударили пикой в левый бок, около подмышки. В сердце метили, да не попали, я остался жив. Видят, что я жив, снова бьют пикой, в другое плечо. Я ткнулся носом в землю, лежу, не шевелюсь. Как вдруг два выстрела. В правую руку, вот - ниже локтя. Я сознания и лишился. Только к вечеру пришел в себя, не знаю, где нахожусь, чувствую себя слабым. В скором времени проходит одна наша пехотная рота, солдатик заметил меня, подбежал, раздел донага, хотел перевязать, как тут "он" открыл огонь, пехота побежала, я и остался голым... Все, терпение мое кончилось, Я решил скорее умереть и пошел по линии фронта. Но ни одна пуля не задела меня, хотя и осыпали, как градом. Видать, предел наступил. Так я брел, неведомо куда, а утром меня подобрали... Вот опять смерти жду.
Этот раненый кавалерист тоже был из последних. Чем мог ему помочь Крымов?
– Сейчас я скажу доктору, - пообещал Крымов, понимая, что этого мало.
– Эй, санитары! Сюда! Живо!
– крикнул он.
– Жалеете вы нас, ваше благородие, - сказал раненый.
– И других надо бы скорее. Прикажите им...
– Как тебя зовут?
– спросил Крымов.
– Тебя представят к кресту.
– Михалушкин Никита Бонифатьевич.
– Прощай, Никита Бонифатьевич. Даст бог поправишься, еще послужишь.
* * *
Филимонов вернулся в Остроленку, когда в штабе армии уже несколько часов было известно о трудном (неожиданно трудном!) бое у Мартоса и помощи со стороны Клюева. Поэтому вчерашний спор принимать или не принимать директиву Жилинского теперь утрачивал неопределенность. Отныне к угрозе слева, от Лаутенбурга-Гильгенбурга, прибавлялась угроза, и тоже слева, силою до полутора корпусов! Филимонов докладывал командующему с глазу на глаз, передал выражения Жилинского дословно, как и было велено.
Александр Васильевич покраснел, задышал часто и шумно. Дремлющая в нем астма стала приподнимать его широкую грудь, полезла наружу.
Филимонов уже знал об изменении обстановки, но молчал, не намеревался говорить никаких слов сочувствия.
– Он нас подстегивает, - сказал Самсонов.
– Благодарю вас. Можете
Филимонов не уходил.
– Что еще?
– спросил командующий.
– Мне ведомо, что генерал Мартос самовольно приостановил движение своего корпуса.
– Да, бой был тяжелый.
– Я думаю, он хочет облегчить неизбежный поворот армии к западу, сказал Филимонов.
– Но если Яков Григорьевич на такой поворот не согласится?
– Тогда все мы будем должны обратиться за ответом к своей чести! резко произнес Самсонов.
* * *
Командующий армией ждал ответа из штаба фронта. Ни у кого, даже у Постовского, не было сомнений, что сейчас надо требовать и требовать. Однако в телеграмме Жилинскому решительных выражений не было, Самсонов не хотел обострять до крайности. Да и что в конце концов, неужели Яков Григорьевич не понимал угрозы, нависающей над армией?
Самсонов торопил: нет ли ответа, и один раз сам вышел в аппаратную. Ответа все не было.
В приемной Самсонов заметил на столе яркие плакаты, остановился, стал разглядывать. На одном плакате был изображен донской казак на коне - розовые щеки, черные усы, красные губы, смоляной чуб. На другом - кухонная полка, где были нарисованы в карикатурном виде все участники европейской войны, и сбоку напечатаны стихи, довольно забавные:
На полке буфетной
Лишь вечер настал
Сосискою венской
Был поднят скандал.
Прижал ее с кашей
Наш РУССКИЙ горшок:
"Подвинься, сестрица,
Хотя б на вершок".
Вскричала сосиска:
"Обид не снесу!"
На помощь позвала
К себе колбасу.
А та отвечала;
"Помочь не легко,
Сама я прижата
Бутылкой с Клико".
Тут дружно с сестрицей,
Приняв грозный тон,
На помощь позвали
К себе макарон.
Английский же ростбиф
За всем наблюдал,
Строптивым сестрицам
Он грозно сказал:
"Лишитеся, братцы, последня вершка,
Коль РУССКАЯ каша пойдет из горшка".
И нарисован большой горшок, из которого лезет каша, а отдельные ее кусочки - маленькие ладные человечки в пехотной форме.
Самсонов улыбнулся и сказал:
– А что? Забавно... Только почему он сестриц называет братцами?
– Да, - ответил есаул.
– Завтра пребывает английский представитель...
– Не хватало нам англичан, - проворчал Самсонов.
– Ничего хорошего от них не жди. Вот ему такая русская каша, конечно, придется по вкусу.
Еще минуту назад плакат нравился, но поглядев на него глазами англичанина, он увидел глупое бахвальство, шапкозакидательство, вечную готовность жертвовать людьми. Вспомнил, что из Ставки уже наезжали союзные представители, восторгались порядком у Мартоса и - торопили.
– Убрать?
– спросил понятливый адъютант.
– Не надо. Англичане знают нас. Какие есть, такие и есть. Самсонов вернулся и себе, стал читать поступившие донесения и при этом не забывал об англичанине. Наверное, будет подгонять во имя союзнических интересов? Пусть теперь русские поработают и за союзников, не так ли?