Генерал СС
Шрифт:
За несколько дней до Рождества рядовых Венка и Блатта отправили по метели в Гумрак получить продукты для батальона. В условиях русской зимы норма довольствия на каждого солдата составляла десять граммов хлеба [59] , десять граммов джема и четверть литра супа из конских костей.
Пауль Венк был крепко сложенным восемнадцатилетним парнем и, даже пробыв несколько месяцев на русском фронте, сохранял большой вес и неутолимый аппетит. Больше всего он мучился из-за постоянного голода. До недавнего времени он менял полученные сигареты на хлеб, но в Сталинграде такие сделки стали уже невозможны: сигареты исчезли с «черного рынка», а хлеб стал драгоценнее
59
Скорее всего, не 10, а 100 г. По утверждению немецкого генерала Ф. Меллентина, до Рождества 1942 г. войскам выдавали по 100 г хлеба, а после Рождества паек был сокращен до 50 г. — Прим. ред.
Оба солдата ждали в Гумраке целый час, пока им не выдали продукты: двести двадцать пять буханок на батальон [60] , джем и суп из костей.
— Двести двадцать пять, — сказал Блатт. — Пересчитай их вместе со мной и запомни.
Они уложили драгоценный груз на сани и поехали обратно в батальон. Дорога заняла у них восемь часов. Погода была отвратительной, лошади с выступающими ребрами шатались от голода. К Царице они прибыли на рассвете.
Хлеб солдаты доставили квартирмейстеру, тот потребовал, чтобы они остались, пока он не сосчитает буханки.
60
Ср. с пред. прим.: т. е. 1 буханка на четверых; вес буханки минимум полкило — значит, на каждого приходилось минимум 120 г. — Прим. ред.
— Сколько их?
— Двести двадцать пять, — ответил Блатт.
Их трижды пересчитали, но получалось всего двести двадцать четыре. Блатт упорно твердил, что было двести двадцать пять; Венк был не столь уверенным. Обоих раздели и обыскали. При них ничего не нашли. Однако на дне ящика лежала завернутая в маскхалат пропавшая буханка. Маскхалат принадлежал Венку, и ключи от ящика были у него.
Военно-полевой суд состоялся в подвале разрушенного здания. Бледный Венк в отчаянии стоял перед судьями. Мундир туго облегал его большое тело, но щеки были впалыми, кожа серой, плотно обтянувшей кости. Он дрожал, больше от слабости, чем от страха.
— Почему ты украл буханку? — спросил председатель суда.
— Я был голоден, — бесхитростно ответил подсудимый. — Не ел три дня.
Председатель в отчаянии закатил глаза.
— Разве в Сталинграде не все голодны? Думаешь, другие не обходились без еды по три дня, а то и больше? Голод — не оправдание кражи.
Суд удалился на совещание и единодушно решил, что Венк виновен в нарушении приказа генерала Паулюса от 9 декабря 1942 года и по положениям этого приказа должен быть приговорен к смертной казни. Венк упал в обморок, двое охранников поставили его на ноги. Было заметно, что охранники питались достаточно хорошо, раз им хватало сил легко держать его на ногах. Они били Венка ладонями по лицу, пока он не очнулся, и вывели, кричащего и плачущего, из подвала. За кражу буханки хлеба восемнадцатилетний Пауль Венк, брошенный в сталинградский ад сражаться за свою страну, был приговорен к расстрелу.
Приговор был приведен в исполнение через сутки. Рядовой Блатт по-фарисейски участвовал в расстреле. Грунт был слишком крепким, чтобы рыть могилу, поэтому тело завалили снегом и оставили в этом мерзлом склепе.
В день Рождества было решено, что расстрелы — это бессмысленный расход патронов; с тех пор преступников стали вешать, а не расстреливать.
ГЕНЕРАЛЫ, КОТОРЫХ МЫ ЗНАЛИ…
Мы сидели в подвале и играли в карты стариковской колодой. Настоящий ветеран войны, она была почерневшей, с обтрепанными уголками, со скрытыми
На сей раз Порта с Легионером крупно проигрывали, выигрывал Малыш. Русская артиллерия давно обстреливала нас. Свет потух, и мы зажгли свечные огарки, на потолке появилась большая трещина.
— Это не игра! — заявил Грегор, бросив карты, когда пол содрогнулся в очередной раз. — Я не могу сосредоточиться при таком грохоте!
— Упорные типы, а? — сказал я, придерживая стол.
Мы откинулись на спинки стульев и посмотрели на потолок, пересеченный еще одной трещиной.
— Теперь в любую минуту можно ждать конца, — сказал я.
— Можно выбросить белый флаг, — предложил Порта. — Вывесить кальсоны Малыша в окно на первом этаже…
— И угодить за это под расстрел, — сказал Старик. — Забудьте о русских, мы сразу же окажемся перед нашей расстрельной командой.
— Как вчера, — сказал Хайде. — Один трусливый мерзавец-генерал хотел удрать вместе со своей сворой. — И мстительно засмеялся. — Не волнуйтесь, они получили по заслугам за дезертирство! Одна из лучших казней, какие я видел в этой треклятой стране. Развевались флаги, били барабаны, устроили для них все церемонии… даже священник читал вслух из Библии, и обер-лейтенант взмахом сабли подал команду стрелять.
— Чего только не сделают для высокого начальства, — сказал я.
— Высокое начальство! — фыркнул Грегор. — Они заслуживают того, что получают — и даже большего. Мерзавцы.
Старик протестующе вскинул бровь.
— Всех стрижешь под одну гребенку, — негромко произнес он.
— Да, всех! — подтвердил Грегор почти с такой же злобой, как Хайде. — Ты прав.
— А много ли ты знаешь о генералах? — мягко спросил Старик.
— Немало, могу тебя уверить! Одно время я служил шофером у фельдмаршала фон Клюге. Знаешь, что делали эти мерзавцы-генералы? Только и знали, что жрать, пить, курить и трахаться двадцать три часа в сутки, а в последний час строили планы и заговоры.
— Планы и заговоры? — спросил сразу заинтересовавшийся Малыш. — Какие?
— Как привести такого-то типа к власти, а другого лишить ее… как убить Гитлера и самим уцелеть… как позаботиться о себе… и все такое прочее.
— И ты не донес на них? — спросил Хайде, распрямившись на стуле.
— Да, не донес! Пусть занимаются свои делами, вот что я скажу… Думаешь, мне хотелось рисковать головой, отправляясь к Адольфу с доносами?
— Правильно, — одобрительно кивнул Порта. — Не стоит совать нос в такие дела — разве только тебе есть от этого какая-то выгода. Вот я, — он выпятил цыплячью грудь, — получал в прошлом неплохие доходы, подслушивая чужие заговоры. Государственная измена и все такое… мне щедро платили за молчание.
— Вы оба заслуживаете расстрела! — заявил Хайде, у которого побелели губы.
— Да пошел ты! — ответил Порта. — Пробыв в этой гнусной армии два часа, я понял, что тут все насквозь прогнило. И рисковать головой ради спасения паршивой жизни Адольфа Гитлера не стану!
— А все-таки, — спросил Старик, надеясь предотвратить злобную ссору, — что сталось с фон Клюге?
— В общем… — Грегор подождал, чтобы грохот близких разрывов утих, пыль осела, и мы смогли убедиться, что крыша над головами у нас цела. — В общем, он и его дружки продолжали строить планы и заговоры — тасовали людей, будто колоду карт. Но главной их целью был старина Адольф. Они все говорили, как бы его убрать. Сегодня думали, что подбегут и застрелят, завтра — что подложат под него гранату. Один тип, оберстлейтенант по фамилии фон Безелагер — тот носился с безумной мыслью убить его саблей. Хотел отрубить ему голову и бросить людям, чтобы они гоняли ее пинками. Словом, они так увязли в этих делах, что уже не могли выбраться…