Генералы подвалов
Шрифт:
— Деньги нужны.
— А на хер тебе деньги, скажи, а, Димка? Чего ты хочешь-то? Одеться, что ли? Так ты же не научился еще одеваться.
— Ладно, Моня, не наезжай. Разберусь.
— Деньги. Будут тебе деньги. Говна пирога. Деньги. Ладно, пока, Димуля. Я пошел. Не опоздай в ломбард.
— Так. Понятно, — маленький человечек в длинном легком плаще кивнул головой, — значит, наркотики, говоришь.
Директор магазина, откуда час назад увезли в больницу раненого Топа, кивнул головой.
— Да.
Человечек в плаще снова кивнул.
— Отлично.
— Что же тут отличного? — поднял брови директор Сергей Ильич Вознесенский, Серый, как звали его особо приближенные.
— Разберемся. Заяву пусть напишет ментам, да и никуда не денется, заставят написать. С такими ранами... Но на себя дело пусть не вешает. В смысле — пусть говорит, что не знает, кто да что, просто, мол, пьяная разборка. Хулиганы. Очных ставок не будет, так что узнавать ему будет некого. Это я тебе гарантирую.
— Хорошо. Слушай, так, если найдешь этих уродов, надо бы с них на лечение получить.
— Естественно. На лечение. И мне за суету. Разберемся, Серый.
Маленький человечек повернулся и не прощаясь вышел из крошечной каморки, где располагались одновременно бухгалтерия, офис директора и комната отдыха работников магазина. Он поднялся по ступенькам на улицу, раздвинул плечиком молодежь, вечно толпящуюся у входа, и подошел к темно-серому «Москвичу». Задняя дверца распахнулась, и он сел в машину.
— Поехали к Моне, Витя, — тихо сказал он шоферу — крутоплечему молодцу лет двадцати пяти, коротко стриженному, но не похожему на обычного качка. Лицо у шофера Вити было тонкое, интеллигентное. Дорогой пиджак, хорошая темная рубашка, галстук и, главное, очки в тонкой деревянной оправе придавали ему вид вполне типичного банковского служащего, не слишком преуспевающего, чтобы ездить на «вольво», но и не считающего денег на одежду.
Через двадцать минут «девятка» подъехала к магазину «Rifle» на Каменноостровском. Витя остался сидеть в машине, а маленький человечек часто застучал каблучками по широким добротным ступенькам старого подъезда, легко взбежав на второй этаж.
Он надавил кнопку звонка, и дверь в ту же секунду распахнулась. На пороге стоял Моня, голый по пояс, всклокоченный и растерянный. Одной рукой он застегивал «молнию» на джинсах, другой придерживал тяжелую толстую дверь.
Человечек быстро вошел в прихожую. Вокруг него было как будто невидимое поле — так же легко, как давеча во дворе, он, не касаясь плечом молодых меломанов, заставил их раздаться в стороны, так и сейчас он отодвинул Моню от двери.
— Здорово, Пегий, — сказал хозяин, запирая дверь на хитрый, по спецзаказу сделанный замок, но человечка, которого он так фамильярно назвал Пегим, в прихожей уже не было. Не останавливаясь, он прошел в гостиную и, не снимая длинного плаща, не рухнул, не плюхнулся, а как-то ловко и быстро устроился на огромном, сработанном, похоже, в прошлом веке, диване.
— Здорово,
— Не ждал я тебя сегодня, признаться, — Моня растерянно остановился посреди комнаты, вытирая влажные ладони о штаны.
— Я тебя с горшка, что ли, снял? — Пегий тихонько и коротко хохотнул.
— Ну, в общем, да.
— Так, может, закончишь, а потом поговорим?
— Спасибо, я уже.
— Ну, тогда присядь.
Моня взял с подоконника пачку «Мальборо», вытряхнул сигарету и развалился в глубоком старинном кресле рядом с раскрытым, выходящим на Каменноостровский окном.
— Ну, рассказывай.
— А чего? — спросил Моня. — Все в порядке.
Он крутанул колесико отливавшей золотом «Зиппы» и глубоко затянулся.
— Шуганули ихнего секьюрити. Таперича вход свободный.
— Не паясничай. Расскажи все, как ты его шуганул.
— Ну, как... Так... Нормально.
— Тебя, мудак, просили его резать? Торчок сраный! Такого говна наворотил, мне теперь расхлебывать! Сука!
Пегий ругался беззлобно и как-то необидно, так, словно для проформы. В его голосе даже сквозило что-то вроде удовлетворения. Моня заметил эту интонацию.
— Да брось, старик, чего ты гонишь? Ты бы сам что сделал на моем месте? С этими придурками как еще разговаривать? Их же пока не порежешь, ни хрена не понимают. У них у всех голова не на месте. Свой мир какой-то, не понимают, что такое реальная жизнь. Приходится так вот объяснять. Скажи, нет, ты скажи, как бы ты с ним говорил? Убеждал бы, что он не прав? А мне, между прочим, даже жалко его. Здоровый лоб, а как дитя. Ты вмазаться не хочешь? — неожиданно закончил он.
— Во-во. Тебе бы только вмазаться. А работать кто будет? Давай, давай, все будем торчать с утра до ночи. Только вот через неделю встанет вопрос — на что дальше торчать?
— Не встанет.
— Это член у тебя не встанет через год, если дальше будешь в таком темпе рубиться.
— Встанет.
Пегий усмехнулся:
— Ладно. Секс-символ. Так как мне теперь прикажешь разбираться с этими барыгами-рокерами?
— Ты меня удивляешь, Пегий. Да насрать на них, и всего делов.
— Насрать. Нету в тебе, Моня, человеколюбия. Они нам платят, а ты — насрать.
Тут пришла очередь Мони усмехаться. Рот его расплылся в улыбке, и он, утрируя, подделываясь под этакую «бандитскую» манеру разговора, как ее представляют режиссеры и актеры в отечественном чернушном кино, протянул:
— Ну, ты, Пегий, как не пацан все равно.
— Мудак, — еще раз коротко бросил Пегий. — Мудак и есть. Что с тебя возьмешь. Доиграешься, Моня, попомни мое слово.
— Ладно, ты-то хоть не пугай. Я уж пуганый. Подсоблю. С ментами договорюсь, они, рокеры эти, погрязнут в следственных бумагах. Сами не рады будут.
— А они и так не рады.
— Да хрен с ними в конце концов. Достал. У нас завтра большой день, ты помнишь?
— Помню. Банкет. Вот и повяжут всех на этом самом банкете.