Генералы подвалов

Рыбин Алексей Викторович

— Ох, Пегий, ну и бздун ты. Чего, спрашивается, пришел-то? Сообщить, какой я нехороший?

— Ага. А то ты не знал. Тюменцы приехали, вот чего я пришел. Платить надо.

— Приехали — значит, заплатим. О чем базар? У тебя налик есть?

Пегий пожал плечами:

— Наверное. Не знаю. Я бухгалтерией не занимаюсь.

— Ладно, сколько там надо?

— Да поднакопилось тут. «Тонн» десять, думаю.

— Ну, десять так десять. Завтра привезу тебе домой.

— Ну и ладно. Только домой привези, в эту малину не тащи, с тебя станется.

— Не ссы, Пегий, все нормально.

Пегий встал и протянул Моне руку. Тот тряхнул крохотную кисть своего

товарища, панибратски хлопнул его по спине и проводил до двери. Когда она закрылась за Пегим, Моня вернулся в комнату, вытащил из кармана джинсов связку ключей и открыл большой, неподъемный сейф в углу комнаты. Пошуршав бумагами, валяющимися на полках в совершенном беспорядке, Моня вытащил несколько пачек стодолларовых купюр в банковской упаковке, прикинул на взгляд их количество и, удовлетворенно хмыкнув, бросил обратно.

Закрыв сейф, Моня выглянул в окно. Внизу проносились сверкающие машины, автобусы, ползли синие троллейбусы, которые Моня с детства не любил. Иногда он думал, что именно купчинские троллейбусы, вечно набитые народом, скрипящие, жутко медлительные, и толкнули его на ту дорожку, по какой он шел уже довольно давно и, надо сказать, не без удовольствия.

Он всегда любил скорость. А вот машины собственной до сих пор так и не приобрел. Какая там машина, жизнь дороже. Он презирал этих козлов, что носятся по городу, укурившись в хлам травой или, еще лучше, вкатив в вену несколько кубов какой-нибудь дряни. Если в кармане есть деньги, то проблема скорости решается просто. Безо всякой личной машины — вон, у Пегого, к примеру, свой шофер на зарплате, а Моня как-то до сих пор обходится такси или просто леваками. И нормально. Ничего. Ему насрать, что о нем думают все эти бандиты, у которых вместо мозгов мускулы, его любимая присказка: «Главное — не казаться крутым, главное — им БЫТЬ».

А кому надо, они знают, что у Мони, авторитет — будь здоров какой! Авторитет среди авторитетов. Вот что позволяло Моне жить безбедно и, как он надеялся, в относительной безопасности. А авторитет этот завоевал он среди питерских бандитов исключительно благодаря своему, как он сам говорил, «умищу». Да, умище его пока не подводил. Моня не входил ни в одну из преступных группировок города, он всегда был сам по себе, но услуги, что время от времени оказывал этот «одинокий волк» тюменцам, были оценены и являли собой лучшее прикрытие для Мониного небольшого бизнеса.

А бизнес был, по сути, действительно небольшой. На фоне широкомасштабной торговли наркотиками, управляемой чуть ли не из Кремля, что такое его мелкие операции — ну заработал тысячу-другую, это что, для наркобизнеса — деньги? Слезы это, а не деньги.

То, что он с помощью своих подчиненных скармливал кислоту и героин школьникам, Моню не трогало совершенно. Не он, так другой найдется, свято место пусто не бывает. А его товар, по крайней мере, качественный. Сам проверяет Моня новые партии, сам является знатоком и ценителем всякого рода кайфа. Ну, старчиваются молодые, некоторые умирают даже, это, считал Моня, просто естественный отбор. Неприспособленные старчиваются, непутевые и слабонервные. Сильные выживают. Он лично знал таких, кому уже далеко за сорок, вполне устроившихся в жизни и при этом наркоманов с солидным стажем. Просто голову нужно на плечах иметь и не жрать всякую дрянь.

В глубине души он, конечно, понимал, что все это — пустые отговорки, что он сам попал в зависимость от героина и почти превратился в придаток одноразового шприца, а шприц по его личной шкале ценностей

вырос до самого, наверное, значимого предмета. Даже и не предмета, а, скорее, существа. Сущности. И что будет дальше, если он не затормозит свой стремительный полет в героиновых небесах, для Мони было загадкой. Иногда на улице он вздрагивал от ужаса, увидев в толпе знакомое лицо и с трудом узнав своего еще десять лет назад крепкого, розовощекого приятеля. Мгновенно проецировал ситуацию на себя, и ему становилось еще неприятнее. Он знал, что некоторые из его старых знакомых, крепких и надежных парней с хорошими головами, теперь ползали по подвалам в окрестностях Правобережного рынка, кипятили раствор в грязных обгрызанных алюминиевых ложках и падали там же, среди ржавых замшелых труб и разбитых унитазов, чтобы очнуться в темноте и снова лезть наверх в поисках очередной дозы.

Нет, до рынка ему было еще очень далеко. Когда все же депрессия одолевала его, он открывал свой сейф и перебирал пачки купюр. Они вселяли в него уверенность и силу, не ах какие деньги, но все-таки, в случае чего, можно рвануть за бугор, в хорошую клинику, на острова куда-нибудь, к солнцу, к океану, к девочкам, что не будут жадно смотреть на твой бумажник, с которыми можно и трахнуться, и поговорить.

Однако тело его, прежде сильное, красивое, еще в юности выточенное в спортивных залах, на беговых дорожках, на сборах в Крыму, тело, которым он всегда гордился, теперь не вызывало прежнего восторга. Руки истончились, грудь с каждым месяцем делалась все менее выпуклой. Он никогда не выглядел накачанным здоровяком, просто спортивный такой был паренек, но сейчас, особенно в одежде, казался настоящим доходягой.

Моня подошел к письменному столу и посмотрел на паспорт, что дал ему Димка. Знал он этого мужика. Как же, известный журналист. Даже выпивал вроде бы с ним где-то на презентации или на выставке какой-то... Ладно, что-нибудь придумается и с журналистом. Моня присел к столу, и пальцы его забегали по клавишам никогда не выключавшегося компьютера.

Глава 5

Ее разбудили настойчивые телефонные звонки. Настя открыла глаза. За окнами было еще темно. И тихо так, ни машин, ни людских шагов по асфальту — значит, сейчас глубокая ночь, наверное, самое тихое время — около четырех.

Телефон продолжал наполнять квартиру длинными звонками. Ладно квартиру, он Настину голову разрывал изнутри. Настя никогда еще не злоупотребляла алкоголем и о том, что такое похмелье, знала только из рассказов так называемых старших товарищей. В глубине души она считала, что они просто хотят вызвать к себе жалость. Ну, что за чушь — похмелье. Не бывает никакого похмелья.

Не было его и сейчас. Настя лежала с открытыми глазами и чувствовала себя совершенно свежей, отдохнувшей, только не совсем выспавшейся. А телефонный звон все буравил голову, словно толстое шило.

Поняв, что просто так это не закончится, Настя наконец встала, вышла в коридор и сняла трубку.

— Алло, — она сама не узнала свой голос, глухой и хриплый спросонья.

— Настя! Настя! — из белой мембраны рвался мамин голос, не давая Насте вставить словечко. — Настя! Настя!

— Ну что? — не сказала, а как-то противно проныла Настя. — Чего тебе?

— Настя...

— Ну что, «Настя, Настя». Ты дашь поспать человеку или нет?

— Послушай меня, девочка...

— Ты опять напилась? Ма, хватит уже, а? А папа где? — она наконец включилась в происходящее, почти проснулась.