Шрифт:
Фрэнк О'Коннор
Гений
Перевод Н. Рахмановой
1
Бывают дети - гогочки от природы, но я был гогочкой по убеждению. Мама рассказала мне про гениев; мне захотелось стать гением, и я пришел к выводу, что драться и вообще грешить опасно. Ребятишки в районе Бэррака, где я жил, дрались постоянно. Мама называла их дикарями, она говорила, что мне нужны приличные товарищи и, как только я дорасту до школы, они у меня непременно заведутся. Я выработал себе такой прием:
когда кто-нибудь лез на меня с кулаками, а убежать я не мог, я забирался на ближайшую ограду и оттуда пронзительным голосом верещал про Иисуса нашего Христа и хорошие манеры. Мой прчьм имел целью привлечь внимание и обычно действовал безотказно: противник
Я чувствовал себя этакой несчастной дворнягой, вроде тех, что бродили по нашей округе и бросались наутек, если кто-нибудь к ним приближался. Поэтому я всегда старался подружиться с ними.
Я любил тихие игры, и мне нравилось мирно катить перед собой мячик по мостовой, но потом я обнаружил, что любой мальчишка, который присоединялся ко мне, свирепел и начинал оттеснять меня плечом. Я предпочитал играть с маленькими девочками - они хотя бы не дрались без конца, но зато в остальном я находил их скучными, тем более что они не обладали сколько-нибудь солидным базисом полезной информации. Из женщин мне, в сущности, нравились только взрослые, и моим лучшим другом была старая прачка мисс Куни, побывавшая в сумасшедшем доме и очень набожная.
Именно она рассказала мне все про собак. Она готова была бежать целую милю за тем, кто на ее глазах побил животное, и даже ходила жаловаться в полицию, но там знали, что она сумасшедшая, и не обращали внимания на ее жалобы.
Это была женщина с грустным лицом, седыми волосами, скуластая и беззубая. Я часами сидел в жаркой, наполненной паром кухне, пока она гладила, и листал ее религиозные книги. Она тоже меня любила и выражала уверенность, что я стану священником. Я не отрицал, что, возможно, стану епископом, но о епископах она, кажется, была невысокого мнения. Я говорил, что я много кем мог бы стать, даже трудно выбрать, но мисс Куни лишь улыбалась в ответ. Она-то считала, что гений может быть только священником, и больше никем.
В целом, я склонялся к тому, чтобы сделаться путешественником. Наш дом стоял на площадке между двумя дорогами, расположенными одна над другой. Я выходил из дому, шел милю верхней дорогой вдоль Бэррака, сворачивал влево по любой из поперечных улочек и возвращался назад, в сущности, не покидая одной и той же мостовой. Просто удивительно, сколько ценных сведений давала одна такая прогулка. Придя домой, я записывал мои приключения в книгу под названием "Путешествия Джонсона Мартина, с большим количеством карт и иллюстраций, Айриштаун Юниверсити пресс сшил. 6 г.
нетто". Я собирал также "Айриштаунский песенник для использования в школах и институтах, составленный Джонсоном Мартином". Песенник содержал слова и музыку моих любимых песен. Я тогда еще не знал нот, но я срисовывал их отовсюду, где они мне попадались, отдавая предпочтение нотному стану перед слоговой нотной системой, так как нотный стан на письме красивее.
Но кем я буду, я пока еще не мог бы сказать с уверенностью. Я знал одно: я хочу прославиться и чтобы мне поставили памятник рядом с памятником отцу Мэтью на улице Патрика. Отца Мэтью называли Апостолом Воздержания, но меня воздержание не интересовало. Наш городок до сих пор не имел настоящего гения, и я собирался восполнить этот недочет.
Однако в ходе работы все время обнаруживались изрядные пробелы в моих знаниях. Мама, та входила в мое трудное положение и, не жалея сил, искала ответы на мои вопросы, но и она, и мисс Куни располагали скудным запасом тех сведений, в которых я нуждался, а от отца вообще было больше помех, чем помощи. Он охотно разговаривал на темы, которые интересовали его самого, но они не представляли интереса для меня.
– Бэллибег, - говорил он оживленно.
–
Он проявлял большую словоохотливость и по поводу некоторых других вещей, но потом мама отводила меня в сторону и объясняла, что папа опять пошутил. Злило это меня ужасно, я никак не мог различить, когда он шутит, а когда нет.
Теперь-то я, конечно, догадываюсь, что не очень-то я ему нравился. И бедняга был не виноват. Он совсем не рассчитывал на то, что у него родится гений, и, когда это произошло, преисполнился дурных предчувствий.
Он смотрел на своих сверстников, имевших нормальных кровожадных безграмотных детей, и содрогался при мысли о том, что из меня никогда ничего путного, кроме гения, не выйдет. Надо отдать ему должное - он беспокоился не о себе, просто в семье у него никогда ничего подобного не встречалось и он боялся позора. Войдя в дом, он стоял, сдвинув шапку на глаза, засунув руки в карманы брюк, и угрюмо смотрел, как я сижу за кухонным столом, окруженный бумагами, изготавливаю новые карты и рисунки для своей книги про путешествия или срисовываю ноты из "Юного менестреля".
– А почему бы тебе не пойти не поиграть с Горгенсами?
– вкрадчивым тоном спрашивал отец, стараясь, чтобы предложение звучало заманчиво.
– Горгенсы мне не нравятся, папа, - вежливо отвечал я.
– Чем же они тебе не угодили?
– уже с раздражением спрашивал он. Молодцы они храбрые, славные.
– Они вечно лезут драться, папа.
– Ну и что ж такого? Ты разве не можешь дать сдачи?
– Нет, спасибо, я не люблю драться, - отвечал я, по-прежнему соблюдая безукоризненную вежливость.
– И, видит бог, ребенок прав, - вступалась за меня мама.
– Еще неизвестно, что они собой представляют.
– Эх, испортила парня, весь в тебя!
– фыркал отец и опять удалялся прочь надрывать себе сердце мечтами о славном нормальном сыне, какого он мог бы иметь, выбери он себе подходящую жену. Предупреждала ведь его бабушка, что мама не подходящая для него жена, и вот теперь ее предсказания сбывались.
Они сбывались в такой мере, что бедняга отец не спускал с меня глаз, ожидая, когда вырвется наконец наружу мое безумие. В числе моих увлечений, которые он не одобрял, был оперный театр. Театр представлял собой картонный ящик, стоявший на двух стульях в темном коридоре. Я вырезал в нем просцениум, нарисовал задники с горным и морским пейзажем и кулисы, на которых изображались деревья и скалы. В качестве персонажей действовали вырезанные из книжек, наклеенные на картон раскрашенные фигуры, насаженные на палочки. Театр освещался свечами, к которым я приделал цветные экраны, смазав их жиром, чтобы они стали прозрачными. Тексты для опер я брал из сказок и распевал их на мелодии разных песен. Однажды я пел страстный дуэт за обоих героев, крутя экраны, чтобы создать впечатление лунного освещения, как вдруг один из экранов загорелся и весь театр ярко запылал.
Я вскрикнул, прибежал отец и затоптал пламя, но при этом он ругал меня такими словами, что даже мама вышла из себя и объявила, что он хуже шестерых детей, вместе взятых. После чего он неделю с ней не разговаривал.
В другой раз на меня произвел такое сильное впечатление один из учителей, который был хром, что я решил тоже захромать, отчего дома начался ад: мама не имела никаких сомнений на тот счет, что нога у меня уже искривлена, отец же только презрительно фыркал, глядя на мою ногу. Он довел меня до бешенства, и мама пришла к убеждению, что он сущее чудовище. Они ссорились из-за моей ноги изо дня в день, так что я оказался в труднейшем положении: хромать мне надоело до смерти, но я понимал, что подведу маму, если вдруг излечусь. Когда я ковылял через площадь, раскачиваясь из стороны в сторону, отец стоял у ворот к смотрел мне вслед со злорадной и хитрой усмешкой, а когда я наконец все же бросил хромать, он прямо-таки безобразно насмехался над мамой.