Гений

Келлерман Джесси

Перед Днем благодарения мы начали встречаться на складе по вечерам. Саманта приезжала на метро, мы выбирали произвольную коробку, Исаак тащил ее в комнату для просмотра. Часа три-четыре мы перебирали листки в поисках пятен крови. На этот раз дело шло быстрее, поскольку теперь у нас был всего один критерий отбора, а панно в целом оценивать не требовалось. И все-таки мне трудно было сосредоточиться больше чем на тридцать-сорок минут. Головные боли понемногу проходили, но от безостановочного

просмотра картинок появлялась резь в глазах. Отдыхая, я незаметно подглядывал за тем, как работает Саманта. Ее нежные пальчики скользили по поверхности рисунков, она очень забавно надувала губы, от нее так и веяло сосредоточенностью.

– Даже не знаю, гений он был или ненормальный, – сказала Саманта.

– Одно не исключает другого. – Я рассказал ей, какой пошел вал звонков, когда Мэрилин начала распространять слухи о Крейке.

– Вот это как раз меня нисколько не удивляет. Множество женщин пишут любовные письма серийным убийцам. – Она отложила картинку в сторону. – Ты расстроишься, если окажется, что он виновен?

– Не знаю. Я думал об этом. – Пришлось прочитать ей маленькую лекцию о том, как сочетаются насилие и искусство. Закончил я так: – А Караваджо был убийцей.

– В койке, – сказала она и рассмеялась.

Может, восемь недель – это и немного, но, если ты проводишь их наедине с одним и тем же человеком (об Исааке мы научились забывать) и занимаешься при этом монотонной работой, ощущение времени пропадает. Наверное, примерно то же самое происходит в тюрьме. Как мы ни старались говорить только о деле, все равно отвлекались. Не скажу точно, когда наступила оттепель, но она наступила. Мы даже шутили. И болтали о всякой чепухе, и о важных вещах тоже, и о том, что тогда было важно, а теперь совершенно стерлось из памяти.

– Ни фига себе! – сказала она, когда я поведал ей историю моего исключения из Гарварда. – Вот уж никогда бы не подумала.

– Почему это?

– Ты такой…

– Занудный.

– Я собиралась сказать «нормальный». Но занудный тоже сойдет.

– Это я только снаружи.

– Видимо. У меня, кстати, тоже был период борьбы с миром.

– Не может быть.

– Правда. Я увлеклась гранжем. Ходила во всем фланелевом и купила себе гитару.

Я засмеялся.

– Не смейся, – мрачно сказала Саманта. – Я даже сама песни писала.

– А как группа называлась?

– Не было группы. Я выступала соло.

– Не думал, что гранж можно играть в одиночку.

– Ну, это был не совсем гранж. Меня больше образ жизни вдохновлял. А пела я что-то вроде «Индиго Герлз». Один раз моя подружка… – Саманта захихикала. – Вообще, это печальная история.

– Заметно.

– Нет, правда. Из… – она снова прыснула, – извини. Моя подружка,

она на курс младше училась, ну вот, она собиралась делать аборт.

– Оборжаться.

– Хватит. История была грустная, честное слово. И смешно не про аборт. Смешно, что я про это песню написала и назвала ее… – тут ее совсем сплющило, – ой, не могу. Нет, не скажу.

– Поздно. Рассказывай.

– Не, я правда не могу.

– «Процедура»?

– Хуже.

– «Трудное решение»?

– Не скажу. Но там женское тело сравнивалось с полем цветов.

– Очень возвышенно.

– Я тоже так думала.

– Хотя… Дали как-то сказал, что первый человек, догадавшийся сравнить женские щечки с розами, был гением. А первый, кто повторил это сравнение, – наверняка идиотом.

– В койке.

– В койке. В общем, по-моему, твои родители легко отделались.

– К тому моменту, как я вступила в конфликт с миром, они слишком погрузились в войну полов. Это меня и бесило больше всего.

– А ты песню про это написала?

– Про их развод? Нет. Хотя просто стихи написать собиралась.

– «Расставание»?

– Я бы назвала его «Пара дебилов».

Я улыбнулся.

– Еще у меня фотоаппарат был, и я снимала много, – сказала она. – Господи, как же я изменилась! Была такая творческая натура.

– Никогда не поздно начать сначала.

Она затихла.

– Что? – спросил я.

– Мне так Йен всегда говорил.

Я не ответил.

– Всякий раз, как я ныла про работу, он мне это говорил. – Саманта помолчала. – Не бог весть какой оригинальный ответ, но говорил он так часто. Наверное, я много ныла.

– Мне очень жаль.

– Ничего. Я теперь даже могу вспоминать о нем, не впадая в истерику. Уже хорошо.

Я кивнул.

– Вспоминаю – и мне тепло, а не жарко. Понимаешь? Как будто это близкий друг умер. Близким другом он, конечно, тоже был. Да что теперь об этом говорить…

– Почему? Если хочешь, давай поговорим.

Она улыбнулась и покачала головой:

– У нас столько работы…

– Расскажи про него.

Саманта помолчала, потом сказала:

– Они с отцом дружили. По-моему, папа переживал даже больше, чем я. Я как будто знала: однажды это случится. Такая уж у него работа. Но я не представляла себе, что произойдет на самом деле. Да и кто такое мог представить?

Я молчал.

– Ладно, теперь уж все. – Саманта смахнула слезинки. – Берем себя в руки. – Она улыбнулась. – Ты просто стал остановкой на моем пути к выздоровлению.

– Чем могу.

Она снова улыбнулась и вернулась к прежнему занятию. Я смотрел на нее. В конце концов Саманта заметила, как я таращусь, и подняла голову: