Генрика
Шрифт:
— Великой должна быть такая доля?
— Не важно. Он в долю вступил, я купил город. Хорошая сделка, а доли он не получит. Он — там! — показал на дно Шарки, — Потому, что я велел Крэду дать надлежащий расчет. Мы уже не в долгу — человек получил ровно столько, сколько он заслужил. Справедливо, а сделка осталась в силе!
— Крэд проводил его в надлежащее место! — согласился Бэнкс.
— Завтра спалю этот город дотла, за то, что в нем были такие граждане!
Привычки думать о будущем, возраст не отнимает. Не могла
Да им, начинающим, очень жаль, — свойственно делать ошибки! Мудрость таких как Шарлотта, не убеждает таких, как Генрика. «Слова бессильны!» — жалела Шарлотта, и мысль об этом не позволяла спать. Большой недостаток у слова — его можно оспорить, а жизнь посчитается с истиной…
Шарлотта, одну за другой, зажгла две свечи. Потом засветила еще одну и спокойно, тщательно, осмотрела заряженный пистолет.
Завтра, защищая себя, свои книги и дом, Шарлотта, выстрелом из пистолета, убьет Копли Бэнкса. Пусть сама будет тут же убита — но уже не оспорить последнего слова Шарлотты!
Шарлотта на уровень глаз подняла пистолет, протянула к невидимой цели. Грозная тяжесть была послушна. Что ж, такова судьба: Шарлотте и Бэнксу быть жертвами на алтаре судьбы Генрики.
— Небеса тебе делают честь! — сказал Джон Шарки. — Клянусь, ты не ожидал, но ты именно тот! Я это понял там, когда ты дерзнул отбить мою женщину; оценил, и не стал тебя убивать.
— Свечка стоила этой игры! — отозвался Шарки.
— Ты отважен, да есть недостаток: мало вкушал побед. Ты не познал своего превосходства. Разве что с женщиной, которую я тебе подарил? Это мало! Я дам тебе больше. Дьявол жмет твою руку, Бэнкс!
С плеском, торжественно, грозно, сошлись бокалы.
— Жмет руку?! — уточнил Копли Бэнкс. И, осушив бокал, без размаха, коротким ударом в голову, оглушил капитана.
Время покаяться, вспомнить, и помолиться…
Шарки пришел в себя в орудийном трюме. Бэнкс, обрубив канаты, перекатывал пушку. Грохот колес этой адовой колесницы, привел капитана в чувство. Бэнкс устанавливал жерло в упор, в лицо капитана. Распятый канатами, спиной к орудийному портику, Шарки нелепо сидел на полу.
— Это что? — разлепил он губы.
— Это дьявол пожал мою руку, Шарки!
— Ты дьявольски шутишь?
— Я этого не умею, Шарки!
Зияющим, черным зрачком в глаза заглянула пушка. Ужас был в том, что не признает ничьей власти эта холодная, смертоносная тварь. Плевать ей на всех, и на Шарки! Она служит только тому, в чьей руке факел. А в руках капитана Шарки уже не могло быть факела!
— Как и все, ты ошибся сегодня, Шарки! Гроза не исчезла, и не была шуткой морского дьявола. «Лентяй или трус» — ты обидел ее. Она затаилась здесь, и готова сказать теперь свое слово.
— Ошибся, конечно, Бэнкс… обидел. Развяжи, я буду просить прощения.
— Его просит совесть, а ей не
— Хорошо. Я проиграл. Развяжи, и отдам тебе половину золота. Половину всего состояния, Бэнкс. Это немало!
— Ты забыл, что однажды спалил половину этого города; и мой дом, и убил семью…
— Семью? О боже! Откуда я знал… Возьми все! Все, что есть у меня. Никакая семья не потянет на столько золота!
— Придется тебе пожалеть, но я не считаю так же!..
— Это каприз! А где разум? Ничего нет дороже золота! Тем более — столько золота!
— Есть. Пусть недавно, но я это понял.
— И потому я здесь?
— Именно потому!
— Но мы же пираты, Бэнкс! Мы служим дьяволу оба.
— Тебе он руки не подал бы, Шарки! Ты любишь смотреть в глаза тех, кого убиваешь. Что ты хотел там увидел? В глазах мальчишки, которому подарил надежду? Кто умирает раньше: он, или его надежда? Ты это рассматривал, Шарки? А в глазах женщины? Поэтому я у тебя ее вырвал. Ты прав, я мог быть тебе равным! И мог потеснить тебя на твоем королевском троне. Но справедливость не в этом. К тому же, я скромен в амбициях, Джон. Я хочу от тебя не много. Просто хочу, чтобы эта пушка, так же как ты в глаза жертвам, — посмотрела в твои глаза! Как ты, — так же близко…
Дрожь охватила Шарки:
— Тебе же невыгодно убивать меня…
— Я не достоин любви, потому что ты жив. А я хочу быть любимым!
— О-о! — холодея, понял его Джон Шарки.
Бэнкс взял свечу. Зажег и установил ее в горку пороха. Теперь все было правильно. В глаза Шарки смотрела пушка, а в казенной части ее, на запальной полке, горела свеча. Пройдет, может быть, около часа и фитиль догорающей свечки, спадет в горку пороха. Это мгновение Шарки увидит во все глаза. Выстрел! Четыре тяжелых ядра, которые Бэнкс закатил в орудийное жерло, полетят в лицо.
— Зачем так! — кричал Шарки, имея в виду свечу.
— Даю время покаяться, вспомнить их всех, помолиться…
Взгромоздилось в веревочных путах, прогнулось, забилось в истерике тело. Не в силах выкрикнуть имя, взвыл, понимая, что все уже кончено, Шарки.
Бэнкс поднял капитанскую шляпу, скомкал не отряхнув, и сунул в рот Шарки.
— Ты все сказал в этом мире, Джон! — отвернулся, и навсегда ушел Копли Бэнкс.
Гроза, затаенная в небе вчерашнего дня, прогремела с рассветом. Нагнала, и взметнула на гребень волны шлюпку Бэнкса. Прокатилась в город, шурша освежающим ветром в бойницы портовой крепости, в окна домов.
В небо, на смену Авроре, всходило солнце. Кровавые руки пирата Шарки, покинули мир. Не знал о своем спасении город; начинался, новый, другой день, — без дьявола на горизонте.
Ты победила, Генрика!
Человеком, который вернул себе право на счастье, переступал порог своего жилища, Бэнкс.
— Я знала, что ты вернешься, Бэнкс. В тысячах мыслей жила этой верой: вернешься! Ты здесь. Значит, теперь навсегда. Так ты сказал, ты помнишь?…