Герберт Уэллс

Прашкевич Геннадий Мартович

И все же мистер Скелмерсдейл устоял. У него в нашем мире были всякие обязательства и он не мог даже ради любви все бросить. «Но он теперь все время возвращался к стране фей и к их Царице. Открыл мне необычайные секреты, странные любовные тайны — повторять их было бы предательством. Вот сидит обыкновенный маленький приказчик из бакалейной лавки, на столе перед ним рюмка виски, в руке сигара, а говорит о безысходной тоске и сердечной муке.

— Как вернулся, так с той поры не ем, не сплю. В заказах ошибаюсь, сдачу путаю. Как вернулся, так все эти дни и ночи только о ней думал. И так тосковал! Так тосковал! Чуть не каждую ночь пропадал на Олдингтонском бугре, часто и в дождь. Брожу, бывало, весь

бугор снизу доверху облазал, кличу фей, прошу, чтобы пустили в свою страну, ополоумел от горя. Повторяю, что, мол, сам виноват. По воскресеньям даже днем туда лазал, хоть и знал не хуже вашего, что ничего днем не выйдет. И еще старался там уснуть на бугре… — Мистер Скелмерсдейл помолчал и отхлебнул виски. — Все старался уснуть… Но, знаете, сэр, не мог уснуть… Ни разу… А ведь если бы уснул…»

Пустое место с надписью «занято»

1

Обочины шоссе Новосибирск — Томск сейчас густо застроены маленькими кафе, заправками, закусочными, смешанный лес постепенно уступает место черно-хвойной тайге, и где-то под Ояшем вдруг открывается фантастический вид на какую-то радиорелейную станцию. Ажурные вышки будто сплетены из чудесной паутины, они призрачно и в то же время четко возносятся над тайгой, делая пейзаж неземным, совершенно каким-то уэллсовским; прямо картинка из романа «Когда Спящий проснется» («When the Sleeper Wakes»).

Появление этого романа в 1899 году со всей определенностью показало, что писатель Герберт Джордж Уэллс меняется. Незнакомец по имени Грэхэм, которого встречает на берегу бухты Пентаргена некий мистер Избистер, жалуется на бессонницу. Он одинок. У него нет ни жены, ни детей. У него нет никаких желаний, кроме одного — уснуть. Уснуть, стряхнуть с души ужасную, накопившуюся усталость. «Посмотрите на эти скалы! — восклицает он. — Посмотрите на море, которое волнуется и сверкает уже много-много веков. Посмотрите на белые брызги пены, на голубой свод, откуда льются ослепительные лучи солнца — это ваш мир. Он прекрасен, вы наслаждаетесь им. А я только мучаюсь».

Но роман не о том, как победить бессонницу.

Несчастный все-таки засыпает и спит долго. Так долго, что врачи уже пытаются сами разбудить его. «Горчичники, искусственное дыхание, уколы. А потом эти дьявольские машинки, индуктивные спирали. Ужасно было видеть, как дрожали и сокращались мускулы, как извивалось и билось тело. Представьте себе: две тусклые свечи, бросающие желтоватый свет, от которого колеблются и разбегаются тени, этот маленький доктор, и он, бьющийся и извивающийся самым неестественным образом. Полное отсутствие сознания, просто тело — не живое и не мертвое. Похоже на пустое место с надписью «занято»…»

2

Но Грэхэм проснулся.

В другом мире, в другом времени.

«Как долго он проспал? Откуда эти звуки торопливых шагов, напоминающие ропот прибоя на прибрежной гальке? Он протянул бессильную руку, чтобы взять часы со стула, куда обычно их клал, но прикоснулся к гладкой, твердой поверхности, похожей на стекло. Это крайне поразило его. Он повернулся, изумленно огляделся и с трудом попытался сесть. Движение потребовало напряжения всех его сил; он чувствовал головокружение и слабость…»

И все же Грэхэм проснулся. И сумел встать. И даже вышел на балкон, нависающий над городскими улицами. «Площадь внизу казалась крылом гигантского сооружения, разветвлявшегося во все стороны. Высоко над площадью тянулись гигантские стропила и крыша из прозрачного материала. Холодный белый свет огромных шаров делал еле заметными слабые солнечные лучи, проникавшие сквозь стропила и провода. Кое-где над бездной, словно паутина, висели мосты, черневшие от множества пешеходов. Подняв голову, Грэхэм

увидел, что верхняя часть здания нависает над балконом, а противоположный фасад сер и мрачен, испещрен арками, круглыми отверстиями, балконами и колоннами, башенками и мириадами громадных окон и причудливых архитектурных украшений. На нем виднелись горизонтальные и косые надписи на каком-то неизвестном Грэхэму языке. (А ведь это Лондон, постоянная сцена для величественных экспериментов Уэллса. — Г. П.) А под самым балконом улица быстро неслась направо, со скоростью курьерского поезда девятнадцатого столетия, — бесконечная платформа с небольшими интервалами, что позволяло ей делать повороты и изгибы. На ней мелькали сиденья и небольшие киоски, а за ближайшей самой быстрой платформой виднелся ряд других, и каждая двигалась несколько медленнее предыдущей, что позволяло переходить с одной на другую, добираясь, наконец, до неподвижного центра…»

3

Так выглядит мир, в котором Спящий проснулся.

И этот мир (мысль, к которой привыкнуть трудно) принадлежит Грэхэму.

За два с лишним столетия он стал человеком, обладающим колоссальным капиталом. За два с лишним столетия беспробудного сна он стал самым богатым, самым влиятельным человеком планеты, в сущности — ее Хозяином. Аккумуляции невероятных богатств никто не препятствовал, ведь никто всерьез не допускал, что Спящий проснется. «Когда Спящий проснется» — это стало со временем поговоркой безнадежности. Все равно что всерьез допускать, что когда-нибудь проснутся Ленин или Ким Ир Сен.

Но Спящий проснулся.

И это нарушило хрупкое равновесие.

Нужен был какой-то такой толчок, чтобы серые рабочие массы (Уэллс, как известно, недолюбливал пролетариат) поднялись против нечестных работодателей. И вот оно, вечное искажение недоучек: именно Спящий кажется народу спасителем, а слух о том, что он якобы схвачен людьми диктатора Острога, мгновенно делает его народным героем. Мы присутствуем при рождении мифа. Аэропилы (летающие боевые машины) поднимаются в воздух, восставшие штурмуют здание правительства, они захватывают Грэхэма, а некая девушка (девушки все чаще появляются в романах Уэллса) помогает ему принять правильное решение. Наконец, в зале Атласа (явно скрытая перекличка с собственным детством) Грэхэм выслушивает историю своего мира.

Оказывается, по всей земле, покрытой городами-великанами, кроме территории «черного пояса», давно введено одинаковое общественное устройство. В Британской империи и в Америке власть Грэхэма практически неограниченна; она достаточно сильна и в двух других огромных государствах — в России и Германии. Вот, правда, Китай… Как там обстоит дело с желтой опасностью?.. Грэхэму поясняют, что все, в общем, хорошо: китайцы давно дружат с европейцами. Еще в двадцатом веке было научно установлено, что средний китаец не менее культурен, чем средний европеец, что же касается морального и умственного уровня, то у азиатов он, пожалуй, будет и выше…

А искусство? Кто сохраняет искусство? С кем они, новые мастера?

К сожалению, мастера искусства остаются такими же, какими были раньше — вечно недовольными, сварливыми, самовлюбленными чудаками. И вообще, объясняет Грэхэму диктатор Острог: «Дни демократии миновали. Демократия расцвела в Греции в те времена, когда люди пользовались луком и стрелами, и навсегда отцвела с появлением регулярных армий, когда нестройные, неорганизованные массы потеряли всякое значение, когда главную роль в войне стали играть пушки, броненосцы и железнодорожные линии. Наш век — век капитала. Капитал всемогущ. Он управляет землей, водой и воздухом. Таковы факты. И вам, Грэхэм, следует считаться с ними!»