Герда
Шрифт:
Алька, наверное, этим продавцом восхитилась бы. Потребовала бы выйти наружу и не удержалась, купила бы себе летающую тарелку, или калейдоскоп кошмаров, или ехидну-хохотунью, а я подумал, что это, наверное, странная жизнь, ходить вот так и продавать игрушки, и зимой и летом, в любую погоду, идешь, а у тебя на шее все время неприветливый Кинг-Конг.
Поезд останавливается.
На перроне образуются остальные торговцы. Брусникой, клюквой, сушеными грибами и другими припасами прошлогоднего лесного урожая. Луком в ведрах, и красным и
Стоянка двадцать минут, до Абакана далеко, пассажирам ехать скучно, они выходят на перрон и покупают самодельные бутерброды, бластеры, стреляющие присосками, липучки-ползучки, съедобных желатиновых змей, красный лук, он выглядит всегда так, что его хочется купить. Клюкву берут, хитрый дядька рассыпал клюкву по пластиковым стаканам и продает ее с сахаром. Пирожки берут, пирожниц больше всего, все с армейскими термосами, с корзинами. Яблоки. Конечно, сейчас яблоки уже не очень, но продавцы выставляют в ведрах самые красные и красивые, так что даже мне хочется купить.
Начинается дождь. Не проливной, мелкий, назойливый, люди, стоящие на перроне, раскрывают зонты над головой, но не все, некоторые так и остались. Оживает радио, стандартный желдор-прогон про террористическую угрозу, бдительность и сотрудничество с органами правопорядка.
У нее все хорошо, я знаю. Сумка, институт, макияж. Громов. Почему-то я не очень удивлен.
Появляется еще один продавец игрушек, еще один человек-гора, только этот, в отличие от своего товарища, специализируется на крупных игрушках, и от этого увешан большими слонами, китами и почему-то пришельцами – смешными глазастыми пришельцами кислотно-зеленого цвета и черными лобастыми пришельцами-ксеноморфами, наверное, пришельцы сейчас в моде. За торговцем пришельцами тащится пацан со своей матерью, пацан психует и указывает пальцем, желает ксеноморфа, но мать явно не соглашается на эту гадость, ругаются. А этот ксеноморф ничего, я бы купил. Интересно, челюсть выдвигается? А раньше ее не интересовали сумки, раньше она с пакетом ходила везде. И Громову по башке вувузелой.
Наталья Дмитриевна. Как всегда с тележкой. Та же коляска, только теперь передние колеса голубые и большие, апгрейд. В тележке обычный ассортимент, картошка и жареная курица, банки с груздями и солеными огурцами, блины с творогом. Морс. Печенье, самое вкусное в мире. На шее у Натальи Дмитриевны рыба. Связки вяленых подлещиков, я помню, она их вялит просто мастерски, с использованием лукового настоя и самодельного яблочного уксуса, так что мелкие кости внутри растворяются и получается…
Одним словом, очень вкусно. Блины с творогом, кстати, тоже весьма, даже Альке тогда понравились.
Ну и морс. Клюквенный.
Наталья Дмитриевна выглядит устало. Впрочем, может, это из-за дождя, в дождь все выглядят старше и печальнее, мучаются, сутулятся, и люди, и собаки. Герда бредет за ней, пристегнутая коротким поводком. Медленно, приволакивая правую заднюю ногу. Она тоже… Выглядит устало.
Они медленно шагают по перрону.
Герда поворачивает голову и смотрит вверх. На вагон. На меня.
Герда смотрит сквозь прозрачным взглядом своих белых глаз.
Наталья Дмитриевна предлагает блины, бутерброды и морс, предлагает рыбу, протягивает на вытянутой руке пластиковый стаканчик с самыми вкусными семечками в мире, корзинку с самым замечательным печеньем.
Она продаст пироги, и печенье, квас и морс, и имбирный лимонад, и бутерброды, скопит к осени денег и поедет. В Таганрог. В Коктебель. В Тарханы. По пушкинским местам.
Вагон сдвигается. Стоянка пятнадцать минут закончилась, вода заправлена, сцепки проверены, Абакан впереди. Конечно, я до Абакана не поеду, только до следующей остановки, до Прасолова, оттуда вернусь домой на автобусе, продолжу жить.
Юля с подлещиком. Нет, на самом деле, не привиделось, худая печальная Юля, жует печального подлещика. Наверное, уже стала дизайнером, теперь продвигает пластиковые пальмы во все дворы нашего города.
Наталья Дмитриевна стоит на перроне. Кажется, у нее никто ничего сегодня не купил, даже подлещиков. Наталья Дмитриевна вытирает со лба воду и что-то выговаривает Герде. Та сидит на асфальте, задрав морду. Наталья Дмитриевна ругает собаку, грозит ей пальцем, качает головой. Герда слушает. Издали мне кажется, что Герда даже кивает. Хотя, может быть, у нее просто трясется голова.
Поезд дергается и останавливается.
Наталья Дмитриевна продолжает отчитывать собаку. Стучит ее пальцем по лбу, и от каждого удара Герда вздрагивает и втягивает голову в плечи. Наталья Дмитриевна стягивает с Герды намордник, гладит ее по голове. Затем она снимает с корзинки покрывало и достает пироги, два большущих расстегая, это видно даже издалека. Герда начинает приплясывать, разевает пасть, чуть привстает на задние лапы. Наталья Дмитриевна опускает пирог в пасть Герды.
Та щелкает в воздухе зубами, мимо, пирог падает на перрон. Герда ищет его на ощупь, тычет мордой в разные стороны. Наталья Дмитриевна ругается. Кто-то опаздывающий на поезд наступает на пирог, пирог отлетает в сторону. Герда нюхает воздух, опять задирает морду, поворачивает в мою сторону тяжелую голову с порванными ушами.
Герда смотрит.
Она напишет. Через год. В крайнем случае, через полтора. Точно, все будет хорошо. У ручьев, где дремлют ивы.
Поезд опять трогается с неприятным рывком, по столу, дребезжа, едут стаканы с ложками.
Герда нюхает воздух, я вижу, как морщится у нее нос.
Я позвоню. Конечно, я ей позвоню. Позвоню, хотя это и бесполезно.
Потому что я пробовал. Еще раз. И еще раз. И еще.