Герда
Шрифт:
– А сегодня ты почту проверял?
Я молчу. Она ведь и так знает, что проверял. Потому что я ее два раза в день проверяю. Всего лишь. Два раза для меня – это неплохо, пару месяцев назад я проверял ее почти каждый час. Сейчас более-менее, что такое два раза? Как зубы почистить, утром и вечером.
– Частая проверка электронной почты приводит к разложению мозга, – говорю я. – А потом, что ее проверять?
– Это да. А вообще, все эти почты все время врут.
– Да,
– Времени нет, – успокаивает меня Алька. – У нее работы много сейчас, сам знаешь. А в Москве ни у кого нет времени, они там в пробках стоят. Вон Ада, как ей ни позвонишь, она все время говорить не может. Потому что в пробке стоит и стоит.
Я не спорю. А чего спорить?
– Герда тоже… – Алька морщится. – Тоже туда. Все реже приходит.
– Реже? – спрашиваю я.
– Ага. И только по вечерам, когда тихо. Шаги… Еле слышные.
– Ну да, – соглашаюсь я. – Она теперь вообще не часто приходит. И под вечер в основном, правильно…
– Интересно, почему она теперь так? – спрашивает Алька. – Почему редко?
– Да у нее характер такой просто, – отвечаю я. – Самостоятельный. Обиделась на что-то, вот и не ходит. Может, посмотрели не так. Знаешь, собаки ведь такие чувствительные, на них не так посмотришь – и все.
– Это точно, – Алька глядит на меня с подозрением. – Собаки очень чувствуют…
Я молчу.
– Они даже смерть предчувствуют, – говорит Алька. – Если кто-то в доме скоро умрет, собаки плачут.
По загривку у меня бегут ощутимые мурашки, злые и кусачие.
– Ну, хватит сказок, – обрываю я Альку. – Это ты маме нашей рассказывай.
– При чем здесь сказки? Это правда.
Это Алька говорит совершенно безапелляционно, как будто оно так и есть.
– Правда, – повторяет Алька. – Все истинная правда.
– Ты лучше про пьесу расскажи, – предлагаю я. – Как там дела, ты так и не сказала.
– Полпервого действия, – объявляет Алька. – В общих чертах. Не, я, конечно, рыбу набросала, но… Что-то не нравится. Вообще, времена, когда героями становились такие люди, как ты, давно прошли. Ты не интересен мировой культуре, увы.
Я не обижаюсь. Сам виноват.
– Ты тоже не интересна, – не сдаюсь я. – Твой типаж был отработан еще сорок лет назад. Холденов Колфилдов сейчас в каждом болоте больше, чем лягушек. Так что не надо себе льстить, если что.
– А я себе не льщу. Я не про себя пишу, между прочим.
Молчим. Алька улыбается. Я очень рад, что у меня такая сестра.
– А я ее по телевизору видела, – продолжает Алька. – На каком-то заводе, они там собрание проводили с рабочими.
Это она мне уже три раза рассказывала. Да я и сам видел, не по телевизору,
– Кажется, она в институт поступает, – говорит Алька. – В какой-то крутой, между прочим.
В экономический. В серьезный, это да. С международным уклоном.
– Кстати, у Саши там по телевизору сумочка вполне себе между прочим. Я такую у Эммы Уотсон видела.
Сумка есть. А вувузел больше нет. А мне она нравилась с вувузелами, хотя уши и вяли.
– Ей идет эта сумка, я тоже себе такую хочу. И это неподдельная, кстати, между прочим.
Неподдельная сумка, это да.
– И этот дурак там тоже… Правда, он не такой дорогой, как сумка.
– Какой дурак?
– Громов.
Я ухожу.
Алька смотрит мне вслед.
Ухожу.
Рюкзак, котелок, экология, такси. Вокзал, мой поезд в десять, я успеваю. Вагон семнадцать, место девять.
За рекой продолжается плохая погода, «Абакан – Москва» пересекает воду, и снова встречает тучи. Сырость совсем не чувствуется в аккуратном уюте вагона. Полки разложены, постели заправлены. Колеса не стучат на стыках, теперь бесстыковая технология, теперь колеса уныло гудят, как теперь жить поэтам?
Поезд начинает замедляться. За окном тянутся гаражи, сараи, картофельные поля, железнодорожные бараки, шалаши, ржавые вагоны, потом почти сразу без перехода депо.
Дверь в купе открывается, просовывается мужик мрачного вида и начинает предлагать украшения недорого. Станция рядом, сейчас будет водокачка, водокачку зачем-то красят в оранжевый.
И паровоз-памятник тоже красят. Не в оранжевый хотя бы, в зеленый. Интересно, зачем им зеленый паровоз?
Луговое. Техническая остановка.
Навстречу движению по перрону медленно шагает сверкающая гора. Ростом в два с половиной метра, и шириной во столько же, настоящий стог. Продавец игрушек. Только какой-то совсем уж баснословный. Игрушки свисают с него в разные стороны разноцветными гроздьями. Котики, злые птички, смешарики, чебурашки, рыбки собраны в пучки и косицы, как луковицы. Из подмышек выглядывают игрушки побольше, львы и тигры, и дельфин, и почему-то плюшевый самолет с погнутым пропеллером. За спиной продавца мохнатая коричневая горилла с подозрительными взглядом, на шее синий слон. Кроме того, продавец увешан гирляндами, они переливаются огнями, плюются стробоскопами.