Герои

Аберкромби Джо

Бледный Призрак наклонил голову и аккуратно сплюнул.

— Вот-вот, я бы сказал, окажемся. Думаешь, сумеешь сохранить рассудок холодным?

— Не вижу смысла. — Взгляд Кальдера нервно метался по сторонам, поверх змеившейся перед стеной цепочки факелов. Цепочки его людей, плавно повторяющей земляные возвышенности и впадины. «Местность — головоломка, которую надо решить, — говорил отец, — чем больше армия, тем труднее загадка». Он мастерски умел её применять. Один взгляд — и он уже знал, куда поставить каждого воина, как заставить воевать каждый склон, дерево, ручей и изгородь. Кальдер сделал, что смог, использовал каждый бугорок и пригорок и расставил

за Клейловой стеной лучников, но сомневался, что ленточка сляпанного крестьянами известняка высотой в пояс озадачит боевого коня большим, нежели лёгкой разминкой.

Прискорбная очевидность в том, что плоская ширь ячменного поля не в состоянии помочь никому. Исключая, конечно, врагов. Они-то уж точно в восторге.

Самое смешное, отметил Кальдер, что именно его отец был тем, кто разровнял здешнюю местность. Кто посносил мелкие хуторки — и в этой долине, и во многих других. Повыдернул межевые изгороди и засыпал канавы, чтобы выращивалось больше зерна, и платились налоги, и солдаты были накормлены. Раскатал золотистый ковёр встречать дорогих гостей — союзную конницу.

Кальдер только сейчас смог рассмотреть против мглистого всхолмья другой стороны долины чёрную волну на чёрном ячменном море — её гребень сверкал заточенной сталью. Он поймал себя на мыслях о Сефф. Её лицо проявилось так остро, что перехватило дыхание. Интересно, увидит ли он то лицо снова, доживёт ли, поцелует ли своё дитя. А затем нежные, хрупкие мысли раздавил грохот копыт — противник перешёл на рысь. Пронзительные окрики офицеров, старающихся сплотить ряды, удержать сотни тонн конской плоти в одном строю, в одном неудержимом сгустке.

Кальдер кинул взгляд влево. Не так далеко отсюда земля поднималась навстречу Скарлингову Персту, где злаки уступали место тощей траве. Поверхность намного удобнее, но ею владеет шелудивая сволочь, Стодорог. Он кинул взгляд вправо. Уклон помягче, Клейлова стена охватывала его посередине и исчезала из виду там, где поле резко обрывалось к ручью. За ручьём, помнил он, леса полны союзных войск, так и порывающихся врезать во фланг его взлохмаченного строя и порвать его на клочки. Но невидимые враги являлись далеко не самой тягостной бедой Кальдера. Сотни, если не тысячи тяжеловооруженных всадников прямо по курсу, те, чьи драгоценные флаги он только что обоссал, — вот на чём требовалось сосредоточиться. Его взгляд метнулся к потоку конницы, из тьмы уже начали проявляться детали, контуры лиц, щитов, пик, гладкой брони.

— Стрелы? — прохрипел Белоглазый, придвигаясь к нему.

Лучше показать, будто он разбирается, как далеко стреляет лук, поэтому он немного выждал, прежде чем щёлкнул пальцами.

— Стрелы.

Белоглазый проревел команду, и Кальдер услышал позади звон тетивы, над головой мелькнули стрелы, слетая в колосья между врагом и ими, слетая на самих врагов. Неужто настолько мелкие деревяшечки и впрямь способны навредить этим закованным в броню громилам?

Их шум бил ураганом в лицо, отталкивая его назад, пока те приближались, ускоряясь, несясь потоком на север к Клейловой стене, к жалкой полоске кальдеровых бойцов. Копыта месили, сотрясали землю, взметали высоко вверх колосья. Кальдер почувствовал внезапную тягу бежать. Его затрясло. Оказывается, он пятится, сам того не ведая. Встать против этого потока — безумие, как стоять под рушащейся скалой.

Но вот он стал замечать, что с каждым новым мигом боится всё меньше, а возбуждение нарастает всё больше. Всю свою жизнь он избегал войны с помощью изобретательных отговорок. Теперь он встретил битву в лицо, и та оказалась

не такой уж и страшной, как он всё время боялся. Он оскалил зубы рассвету. Почти улыбнувшись. Он — ведёт карлов на бой. Он — встречает грудью смерть. И, внезапно, он уже стоял и простирал приветственные объятья, и ревел незнамо что во все лёгкие. Он — Кальдер-лжец, Кальдер-трус, ведёт себя, как герой. Ни за что не угадаешь, кто окажется призван заполнить эту нишу.

Чем ближе надвигались всадники, тем ниже они приникали к коням, опуская копья. Чем быстрей они двигались, вытягиваясь в смертоубийственном галопе, тем медленнее ползло время. Хотелось бы Кальдеру слушать отца, когда тот объяснял ему про местность. Рассказывал с отстранённым взглядом, словно вспоминая былую любовь. Хотелось бы ему научиться применять её так искусно, как скульптор применяет камень. Но он был слишком занят — выделываясь, трахаясь и наживая врагов, которые будут травить его до конца дней. Поэтому, вчера вечером, когда он осмотрел местность и уяснил, что она на полном серьёзе против него ополчилась, он занялся тем, что у него получается лучше всего.

Обманом.

У конных не было и шанса заметить первую яму, никак не в темноте и не в этих высоких злаках. Она была всего лишь мелкой рытвиной, глубиной не больше фута, зигзагом пересекавшей ячмень. Большинство лошадей миновали её, даже не заметив. Но парочка невезучих угодила копытом прямо туда. И они упали. Упали как надо, барахтающимся клубком конечностей, спутанных ремней, сломанного оружия, летящей пыли. А там, где упала одна, падают и бегущие сзади, захваченные крушением.

Вторая яма была вдвое шире и вдвое глубже. Первый ряд влетел прямо в неё и упали новые кони. Один прыткий наездник взмыл ввысь, всё ещё с пикой в руке. Остальной боевой строй, и так покосившийся в рьяной спешке на врага, начал повсюду сыпаться. Кто-то ломился вперёд. Другие пытались разобраться, уже понимая, что что-то пошло не так, усиливая неразбериху под новым залпом стрел. Они сбивались толпящейся грудой, представляя почти такую же опасность друг для друга, как и для Кальдера с его людьми. Ужасный гром копыт превращался в стонущий шум притирок и столкновений, воплей и всхлипов, отчаянных возгласов.

Третья яма была самой большой. На самом деле их было две, настолько ровных, насколько северяне сумели выкопать по темноте, кое-как суживающихся внутрь. Воронкой вжимая людей Миттерика к промежутку в центре, где находились их бесценные флаги. Где стоял Кальдер. Заставляя его задуматься, раззявив рот на сходящуюся в точку прорву коней, не стоило ли ему встать где-нибудь в другом месте. Но теперь уже малость поздновато.

— Копья! — Взревел Бледный Призрак.

— Айе, — бормотнул Кальдер, яро потрясая мечом и при этом делая пару осторожных шажков назад. — Отличная мысль.

И отборные бойцы Бледного Призрака, те кто бились за брата и отца при Уффрисе и Дунбреке, при Камнуре и в Высокогорьях, поднялись из рвущегося по ветру ячменя в пять рядов, завывая надрывным боевым кличем, и их длинные копья сложились в смертельную изгородь, а наконечники блеснули под первым прокравшимся в долину лучом солнца.

Кони неистово ржали, спотыкались, опрокидывались, сбрасывали седоков, насаживались на копья под весом тех, кто напирал сзади. Сумасшедший хор скрежета металла и верещания умирающих, истязаемого дерева и истязаемой плоти. Древки гнулись и раскалывались, летели щепки. Вновь их окутало полумраком от клубов земляной пыли и размолотой ячменной взвеси, и Кальдер кашлял посреди всего этого, меч болтался в обмякшей руке.