Герои
Шрифт:
— Где искать? — каркнул он.
Финри посмотрела на него бешеными глазами, лицо опутали волосы, под носом налипла зола. И всё равно, красива ни чуточки не меньше. Больше. Больше.
— Там! У моста. Он должен был биться в первых рядах. — Какое благородство! Какой героизм! Веди, любимая, к мосту!
Они прошли под сенью пылавших деревьев, горящие листья, как конфетти, планировали вниз. Пойте! Воспойте молодую счастливую пару! Вокруг доносились возгласы, голоса глохли во мраке. Люди звали на помощь, или искали кому-бы помочь, или искали кого бы ограбить. Мимо волочились тени,
Повсюду тела. Повсюду части тел. Невероятным образом, они утратили свою суть. Ошмётки. Мясо. Эй, кто-нибудь, соскоблите их и отправьте в позолоченных гробах домой в Адую, чтобы король почтил их процессию вставанием, а королева не утирала блёсткие дорожки слёз на пудре, а народ рвал на себе волосы и причитал, неужто, за что, при этом раздумывая, чем сегодня поужинать, нужна ли новая пара ботинок или хуй знает о чём ещё.
— Сюда! — крикнула Финри, и он поспешил к ней, оттянул в сторону обломанный брус — под ним два трупа, офицеров нет. Она покачала головой, закусывая губу, и положила руку на его плечо. Ему пришлось подавить улыбку. Распознает ли она дрожь, что пронзила его от её прикосновения? Он нужен. Он необходим. Ей.
Финри шла, пробираясь от одной рухнувшей скорлупы до другой. Кашляла, глаза слезились. Ногтями раздирала мусор, переворачивала тела — за нею и он. Прочёсывая каждый клочок, лихорадочно, как и она. Даже более. Но совсем по другой причине. Я раскидаю наваленную дрянь и там окажется его увечный, зияющий труп, уже и близко не такой симпампулька, и она всё увидит. О, нет! О, да. Злая, жестокая, дивная судьба. И в безысходности она повернётся ко мне, и зарыдает на моём мундире, и, может статься, стукнет кулачком в мою грудь, и я буду её обнимать, и шептать вялые утешения, и стану скалой, стану её опорой, и мы будем вместе, как и должны были быть и были бы, наберись я храбрости к ней обратиться.
Горст улыбался про себя и скалил зубы, переворачивая очередное тело. Очередной погибший офицер, рука переломана так, что завернулась вокруг спины. Его забрали так рано, а впереди была вся молодая жизнь, ля-ля-ля, бу-бу-бу. Где Брок? Подавайте мне Брока.
Несколько каменных осколков да здоровенный кратер, затопленный пенящейся речной водой, — вот и всё, на что осталось глядеть там, где некогда стоял мост Осрунга. Большинство зданий вокруг превратилось в кучки мусора, но одно, из камня, большей частью уцелело — только начисто сорвало крышу, и горело несколько голых стропил. Горст побрёл туда, пока Финри, закрыв лицо ладошкой, перебирала тела. Проём с тяжёлой притолокой — толстую дверь скрутило с петель, и из-под лежащей двери едва выглядывал сапог. Горст потянулся и откинул дверь, словно неподъёмную крышку гроба.
И здесь был Брок. С первого взгляда он, казалось, не так уж и ранен. Лицо перемазано кровью, но не расквашено в мякоть, как мог бы надеяться Горст. Одна нога сложилась под неестественным углом, но все конечности прицеплены к телу.
Горст склонился над ним, поднёс руку ко рту. Дышит. Ещё жив. Нахлынуло разочарование, такое сильное, что едва не подкосились колени, и сразу же за ним — отрезвляющая ярость. Обманули. С чего вдруг давать этому Горсту, писклявому королевскому шуту, то, что ему нужно? Что необходимо? Что он заслужил? Лучше помотайте морковкой перед его тупой мордой,
Горст вскинул бровь, и мягко, протяжно выдохнул, и опустил руку вниз, туда, где была шея Брока. Обхватил большим пальцем с одной стороны, а средним — с другой, нащупал самое узкое место, а затем тихонько, крепенько сжал.
Какая разница? Набить северянами до отказа сотню погребальных ям — поздравляю, прошу на парад! Убить одного в той же форме, что и на тебе? Преступление. Подлее подлого. Да разве ж не все мы — люди? Из крови и плоти — и мечты?
Он сжал немного сильнее — поскорей бы закончить. Брок не протестовал. Даже не дёргался. Он и так почти что мёртв. Всего-то — слегка подускорить наступление неизбежного.
Куда проще, чем с теми, другими. Ни острой стали, ни криков, ни давки. Лишь чуточку нажать, да чуточку подождать. Куда больше смысла, чем с теми, другими. Те не владели ничем, в чём я б нуждался, а просто смотрели не в ту сторону. Об их смертях стоит жалеть. Но тут? Тут всё справедливо. Всё оправдано. Всё…
— Нашли хоть что-нибудь?
Ладонь Горста мигом разжалась, и он легонько сдвинул её так, чтобы два пальца остались под подбородком Брока, точно он проверяет пульс.
— Жив, — проскрипел он.
Финри припала к нему, одной дрожащей рукой дотрагиваясь до лица Брока, другой — зажав вздох облегчения, который с тем же успехом мог быть кинжалом в грудь Горста. Он просунул одну руку Броку под колени, другую под спину, и зачерпнул его, поднимая. Даже человека убить — и то не сумел. Кажется, выход один — спасти его.
Полевой лазарет располагался невдалеке от южных ворот, его холст посерел от оседавшего пепла. Раненые ждали осмотра снаружи, вцепившись в разнообразные травмы, стеная, скуля, а то и молча, с пустыми глазами. Горст протоптался сквозь них ко входу в палатку. Мы имеем право пройти без очереди, потому что я — королевский обозреватель, она — дочь маршала, а раненый — полковник самых знатных кровей, так что вполне приемлемо, если некоторое количество рядового состава подохнет, лишь бы не причинять нам неудобств.
Горст протолкнулся сквозь полог и нежно-нежно уложил Брока на стол в бурых пятнах, и хирург с натянутым лицом прислушался к его дыханию, и объявил его выжившим. И задушил все мои крохотные, глупенькие надежды. Снова. Горст отступил, когда вокруг столпились медбратья, а Финри склонилась над мужем, взяв его покрытую копотью руку и напряжённо глядя ему в лицо. В её глазах сияла надежда, и страх, и любовь.
Горст просто смотрел. А если я попаду сюда при смерти, хоть кто-нибудь захочет помочь? Ага — пожмут плечами и выкинут меня вместе с помоями. И почему нет? Я и этого-то не заслуживаю. Он отвернулся, проковыляв, выбрался наружу и остался стоять, угрюмо взирая на раненых, сам не зная, сколь долгое время.
— Сказали, его раны не слишком плохи.
Он повернулся взглянуть на неё. Выдавить на лицо улыбку оказалось работой покруче, чем карабкаться с утра на Героев.
— Я… очень рад.
— Сказали, ему повезло до изумления.
— Так и есть.
Они ещё немного постояли в молчании.
— Не знаю, как мне только вас и отблагодарить…
Да легко. Бросай своего дурачка и будь моей. Мне больше ничего не надо. Только такой пустячок. Только поцелуй меня, обними, и отдайся — полностью и безоговорочно. Вот и всё.