Герои
Шрифт:
Вслушиваясь в ее шаги на лестничной клетке, я стоял дрожащими ногами на перилах.
Она вышла наружу.
Я уже не смотрел вдаль.
– Не упади, Френсис, — сказала она, быстро спускаясь с крыльца.
Меня поразил ее голос — сам факт того, что она заговорила со мной, и я чуть даже не упал с перил. Восстановив равновесие, я понял, что она на самом деле произнесла мое имя. «Не упади, Френсис». Мое имя было у нее на устах! Тогда я задрожал в агонии от напряжения. Почему я не ответил ей? Теперь она могла подумать, что я глуп и неспособен начать
Я так и не нашел ответов ни на один из этих вопросов. Мы с Мэри больше не разговаривали о Николь. Она всегда очень быстро приходила и уходила, и я также был готов попробовать подкараулить ее где-нибудь за углом. Начались летние каникулы, каждый был занят своими делами. Николь больше не приходила в наш дом. Я как-то увидел, как она шла по Третей Стрит. Она или входила, или выходила из магазина, и у меня остановилось дыхание. И еще раз я видел ее в жаркий летний день около женского монастыря. Она прогуливалась с Сестрой Матильдой, о чем-то беседуя.
Как-то вечером, мы с Джоем ЛеБланком и еще с кем-то торчали у «Аптеки Лурье», и я увидел, как она переходила улицу. Ее платье рисовалось белым пятном в вечернем сумраке. Она посмотрела в нашу сторону и помахала рукой.
Я помахал ей в ответ. Меня сильно взволновало ее внимание.
Джой также помахал ей, крикнув: «Эй, Николь, тебе идут эти чулочки». Затем он рассмеялся над своим, как он думал, остроумным замечанием. Он и не смог бы разглядеть ее чулки с такого расстояния при низком вечернем свете, слепящем нам в глаза.
Остановившись, она замерла, откинув голову, словно была чем-то озадаченна, Джой стал просто разрываться от смеха, а Николь пошла, заметно ускоряя шаг.
— У тебя язык без костей, — сказал я Джою и с отвращением отвернулся.
— Что с тобой? — спросил он.
Я не ответил. Меня интересовало, кому она помахала рукой, мне или Джою ЛеБланку?
Укутанный этим шарфом и с бандажом вместо носа я напоминаю скрывающегося шпиона, прохладным утром идущего по улицам Френчтауна. Останавливаюсь на углу, чтобы понаблюдать за проходящими мимо людьми, а затем ухожу, чувствуя на себе их глаза, в которых или жалость, или любопытство.
Стараюсь избегать контакта глазами с теми, кого знаю, например, мясника мистера Молинера — он стоит в дверях своей мясной лавки в запачканном кровью переднике, или миссис Сант-Пьер — она неодобрительно хмурится, проходя мимо его лавки.
Я возвращаюсь на Шестую Стрит, к серой жилой трехэтажке, на втором этаже которой в квартире номер 212 когда-то вместе с родителями жила Николь Ренард, и знаю, что она там больше не живет, что мой визит сюда ничего мне не дает, но снова хочу увидеть ее дом.
Я долго стою на противоположной
Спустя какое-то время на втором этаже в окне появляется детское лицо. Оно словно далекий призрак маленькой Николь. Я улыбаюсь ей, и она отходит от окна, словно это сама Николь исчезает из этих мест, или этот ребенок всего лишь мимолетное видение?
Перехожу улицу и поднимаюсь по ступенькам на веранду первого этажа, чтобы рассмотреть таблички на дверках черных почтовых ящиков. Ленгвин, Морисет, Той-Ригни. Табличка с фамилией Морисет сверкает свежей полировкой и занимает место той, на которой раньше было написано: «Ренард». И вижу последнее доказательство тому, что Николь здесь больше не живет.
«Я не знаю, куда исчезли Ренарды. Они среди ночи собрались и уехали — без предупреждения».
Мне это сказал Норман Рочел, когда мы остановились на ночь в деревне недалеко от Руён. Его подразделение двигалось через деревню, которую мы тогда заняли. Мы увидели друг друга через улицу. Он был старше меня на три года, но мы оба раньше учились в школе Прихода Святого Джуда, и говорили о Сестре Перпетуа в шестом классе, печально известной своими дисциплинарными наказаниями. «Раскрой ладонь», — при малейшей провинности приказывала она, и указка опускалась на твою руку почти механически.
Мы с Норманом обменялись. Я отдал ему свою порцию «Честерфилда», который все равно не курил, а он отдал мне военное издание романа «Великий Гетсби». Я о нем слышал и очень хотел прочитать. Сидя в нескольких шагах от разбомбленной свинофермы, мы продолжали вспоминать о былых днях во Френчтауне, все подливая себе в кружки красного вина, словно герои одного из романов Хемингуэя.
Сумерки смягчили рваные края разрушенных зданий, а вино ослабило мою бдительность, и я набрался храбрости, чтобы спросить его:
— Ты что-нибудь слышал о Ренардах? — почти боясь произнести ее фамилию.
— Николь! — чуть не подпрыгнул он, а затем: — Ты дружил с ней когда-то, не так ли?
Услышав ее имя, громко прозвучавшее в вечернем воздухе чужой страны, я не был способен произнести что-либо еще.
— Да, она была моей, — наконец сказал я, внезапно погрузившись в воспоминания: соприкосновение наших губ, ее рука у меня на плече, когда мы шли по Механик-Стрит, одеколон, словно весенние цветы, лепестки которых всегда цеплялись за ее платье.
Он потянул сигарету, а затем через рот и ноздри выпустил дым и рассказал мне о внезапном отъезде их семьи из Френчтауна и о многом другом:
— О ней ходили всякие слухи, Френсис. Она начала оставаться дома, не выходила на улицу, разве только на утреннюю мессу в полшестого — для монашек, на эту мессу мало кто еще приходил. Она была, словно… — он дирижировал сигаретой, пытаясь найти подходящее слово. — …отшельница. И она уехала со всей своей семьей. Они оставили Френчтаун, никому ничего не сказав, — он взглянул на меня с пристальным любопытством. — У тебя от нее нет никаких известий?