Героин
Шрифт:
— Прекрати, — говорит Роберт, который снова видит, что со мной происходит. — Ты, блядь, послушай, потому что дважды я повторять не буду. Ты на другой планете. Не думай о том, что произошло. Тебе совсем не плохо. Я тебе вот что скажу. Если бы всего этого не случилось, то ты все равно бы думал, что у тебя очень хуевая жизнь.
Он на мгновение замолкает и начинает опять:
— Если бы у тебя все еще были жена, ребенок и кот или там пес, то ты бы тоже считал, что тебе хуево. Дело не в том, чтобы было хорошо. А в том, чтобы не было хуево. Нехуево бывает только тогда, когда тебя никто не ебет. А ты ебешь всех остальных. Делаешь щелчок — и нету их. Ты их не убиваешь, а просто имеешь. Они не свои, а твои. И им от этого даже хорошо. Когда они подставляют жопу, то чувствуют облегчение. Они даже не дергаются —
Я слушаю не настолько внимательно, чтобы вникнуть в его слова. Но достаточно, чтобы понять, что он говорит о вещах неприятных и жестких, а мне хочется облегчения и прощения. Мне нужна одна вещь, которая дает облегчение и прощение.
— Прежде всего, Роберт, спасибо за дом, — говорю я. — Может, как-то отпразднуем?
И я получаю пиздюлину.
— Не отпразднуем, — говорит Роберт, повалив меня животом на тахту, в то время как я пытаюсь угадать, куда он меня сейчас ударит. Я слышу, как что-то щелкает, и на левом запястье появляются наручники. Я лежу на животе, а он сидит на мне. Моя левая рука прикована к левой ножке кровати, а правая — к правой.
— А сейчас ты будешь вот так лежать, пока это у тебя не пройдет.
— Боже, Роберт, блядь, ты не можешь этого сделать. Я же просто здесь сдохну.
— Ты спрыгнешь, — заканчивает Роберт. Он уже слез с меня. Я его не вижу, но слышу его дыхание.
— Роберт, ведь нужны же кодеин и капельница, блядь!!!
— Слезешь на сухую — и больше не подсядешь.
Я знал, что Роберт в любой момент может меня унизить. Но сейчас он приговорил меня к многодневным мукам. Я еще успеваю что-то прокричать, а Роберт снимает с меня штаны, а потом трусы. Я чувствую между ягодицами его теплую руку, скользкую от масла или вазелина. Ладонь — ужасающе толстая, но между ягодицами входит только палец, Он всовывает палец в анальный проход и начинает насаживать. Сначала очень щекотно, а потом начинает печь. Он двигается очень медленно, но беспрерывно, как говно, которое решило вернуться в мое тело. Наконец палец полностью входит и становится частью меня самого, потому что я не владею ни одним его движением. В любой момент он может согнуться, вот тогда бы запекло по-настоящему. Он поворачивается, как будто осматривается внутри, восхищенный тем, что он там нашел. Возможно, Кася ощущала что-то подобное, когда я занимался с ней любовью. Сейчас он засунет два или три пальца. Он уже делал это, когда я был укуренный и ничего не чувствовал. Сейчас я почти трезвый. На кровати — черное пятно от пота с моего лица.
— Хорошо, хорошо, не вой, — говорит он. Он, кажись, недоволен, А может он просто меня жалеет? Он идет куда-то, открывает воду, наверное, моет руки. Я не слышу, чтобы он снимал штаны.
Я благодарю Бога за то, что ему перехотелось. Странно. Он еще никогда не прерывал развлечение на полпути.
Когда я поднимаю голову, насколько могу, то вижу покрытую грибком стену, которая становится все желтее.
А дальше уже и нечего рассказывать. Посадите крысу в клетку и поливайте ее кипятком. Или забросайте связанного шимпанзе петардами. Вы увидите боль, страх и тому подобные эмоции.
Я познакомился с Робертом через три дня после того, как оттуда убежал. Я забрал тогда весь героин. У того он был при себе, поэтому его легко было сразу забрать, когда он перевернулся. Я сильно испачкался при этом, потому что там сразу же образовалась лужа — на полу и везде. К счастью, угольный порошок, ну, угольный мел, быстро прикрыл пятна на одежде так, что их не было видно.
Впрочем, я не думал о них, потому что мне было очень хорошо. В другом микрорайоне я нашел старую котельную. В ней была большая, давно неиспользуемая печь, в которой спокойно могло поместиться много людей.
Внутри лежали школьные, немного подгнившие тетради и этот угольный мел. Я спал на тетрадях и ни одну из них никогда так и не открыл. Я впервые в жизни так часто курил, почти беспрерывно, буквально
На третий день я начал блевать желчью. Я допер, что должен найти что-то съестное, потому что с желудком происходят странные вещи. У меня не было бабок, и я начал ходить по микрорайону, выспрашивая у каких-то говнюков, не хотят ли они купить хорошего Герасима. Я продал им один раз и вечером того же дня — еще раз. Я слышал, что они называли меня Вонючим Барыгой, потому что я не мог помыться и постоянно потел. Ночью они пришли ко мне еще раз, позвали меня из печи, а когда я вышел, какие-то чужие люди поймали меня и подрезали мне ладонь у основания запястья, но я был укуренный и почти ничего не почувствовал. Один из них начал меня выспрашивать. И я, абсолютно обдолбанный, отвечал на все его вопросы, У него была лысая, выбритая голова и большие глаза. Это был Роберт. Потом он забрал меня, обвязал мне руки бинтом, и они кое-как зажили, хоть все еще чешутся, а иногда в одном месте появляется дырочка, из которой вытекает гной.
Сейчас раннее утро, а через десять минут я должен подойти к «Мультикино». Я наверняка успею, если удастся вытащить горный велосипед Роберта. Но могу и не успеть, потому что становлюсь все слабее. Мое тело — отяжелевшее и непослушное, как будто оно уже издохло и скоро отвалится от меня. И не только тело. Есть ряд вещей, о которых я не могу думать, потому что, когда я о них думаю, то меня засасывает, и тогда я уже ни о чем не могу думать. Я не могу думать о котах. Тут есть один такой кот. Сидит все время на тополе — может, у него какое-то соглашение со старухой. Тут когда-то раньше жила какая-то старуха. Но и о старухе я не могу думать, потому что меня просто рвет. И о родителях Лукаша — тоже не могу. Именно Лукаш — этот гигантский говнюк — и ждет меня возле «Мультикино». Гигантский, потому что у него рост — метр девяносто, а говнюк, потому что ему всего лишь семнадцать лет. Он сейчас носит маленькие шляпки, потому что так делали представители какой-то исчезнувшей субкультуры. У него еще есть энергия на подобные игры.
Я должен пыхнуть, чтобы немного ожить. Но я не могу. Сегодня вечером может приканать Роберт. Если он увидит, что у меня маленькие зрачки, то они у него тоже станут маленькими. У него всегда так бывает, когда он злой. Он бросит меня на тахту и снова прикует наручниками.
Я тащу велосипед через заросли и сильно потею. К счастью, героиновый пот совсем без запаха. Я должен сейчас проехать по черной тропинке до горки. Тропинка — черная, потому что всегда размякшая и заболоченная. Та часть Варшавы, в которой я сейчас нахожусь, называется Виляновскими Болотами. Между двумя нормальными районами — Виляновым и Урсиновым — сохранился кусок совсем иной действительности. Дикое село с буйной растительностью, через которую иногда невозможно пройти. Я это знаю, так как не раз экспериментировал, когда торопился на Урсинов.
Теперь я уже знаю, как можно быстро туда попасть. Нужно только забраться на очень обрывистую, но такую же болотистую горку. Как трясина, поставленная торчком. Зато, когда ты уже попадаешь на Урсинов, темно-синие асфальтовые аллейки и улицы приведут туда, где ждут твои детки.
Я прохожу мимо больших деревьев, одно из которых оказывается абсолютно полым внутри. Потом я начинаю взбираться на горку, а в животе у меня опять булькает эта героиновая жидкость, которая всегда появляется после обкура. Кажется, что у тебя в кишках одна лишь вода, все больше и больше воды, которую никак невозможно высрать.
Оказавшись на горе, я захожу в старую конюшню. Она, должно быть, потерпела какое-то тотальное крушение. Ее продавленная крыша лежит на глиняном полу большими прожженными кусками, из которых торчат провода. Более того, остатки проводов — никакие уже не провода, а лежащие сплющенные формы, похожие на сопли. Стойла для коней — пустые, только в одном из них стоят одна на другой две стиральные машины, коричневые от ржавчины. Я открываю одну из них. Из барабана прямо на меня с криком вылетает нечто, и я некоторое время не могу прийти в себя; я подумал, что это тот самый. Но оказалось, что это маленькая птичка пепельного цвета, которая, наверное, ослепла от страха и летает по всему стойлу, даже не чирикая, а свистя, как надутый шарик, если его пустить летать по комнате, не завязав дырку.